Category: семья

Category was added automatically. Read all entries about "семья".

главная

А у нас - опять регата!

14 крейсерских яхт класса Л-6 - участники чемпионата России. В Сосновом Бору финишировала ночная гонка с Гогланда, завтра - гонка в Копорской бухте по выставленной дистанции, послезавтра - старт еще одного этапа, который финиширует в Кронштадте.

У нас как-то все это - почти тайна за семью печатями, никто ничего не сообщает, поэтому попали мы туда почти случайно. То есть собирались пойти посмотреть, потому что об этапе знали, но по дороге встретили капитана одной из сосновоборских яхт, он нам и сказал, что и во сколько. Ну и угодили на награждение. Завтра пойдем снимать старт. По ходу поговорили с новым городским головой Алексеем Ивановым по поводу статуса территории, он очень понятно все рассказал. И вообще сегодня, когда городские руководители приветствовали яхтсменов, все было очень интеллигентно и хорошо, без неприятных нюансов.

Вообще говоря, морская моя душа радуется, когда я на все это смотрю. Жаль, отправиться с ними в море не могу, хотя и звали. В общем, вот первая часть - завтра будет вторая, естественно, а может, и третья.

Вот всегда бы так. Среди этого великолепия - сосновоборская яхта "Ингрия"

Collapse )
главная

Йозеф Ярослав КАЛИНА (1816-1847) Замурованная панна

Пробило снова на чешские баллады. Без прицела, так. Неизвестно, когда я соберусь книгу делать - и соберусь ли вообще, потому что лень.

Йозеф Ярослав КАЛИНА
(1816-1847)

Замурованная панна

Ветер воет, в двери рвётся,
В ветхие окошки бьётся.
Каменщик с женою квёлой –
Всё в заботах невесёлых,
Дети – на полу в соломе,
Всем накрылись, что есть в доме.
Темнота. На лицах бледных
Тусклый свет лучинки бедной.
Муж – с поникшей головою.
Всё кругом - как неживое.

Чу! Карета… да к воротам…
«Глянь,жена, скорее, кто там!
Кто же это – вот те раз! -
Едет к нам в столь поздний час?
Двое – ладны да красивы.
«Одевайся, мастер, живо!
Дело ждёт, потом – награда,
Не возись – спешить нам надо».
Мастер медлит: деньги - кстати,
Только кто за что заплатит?
Тут как тут жена с советом:
Есть заказ – садись в карету!

Мастера ведут в коляску,
На глаза ему – повязку.
«Далеко ли ехать нам?»
«Тише! Кучер знает сам!»
Поворот да поворот -
Каменщик теряет счёт.
Стоп! И за руки степенно
Вводят, словно во дворец,
Вверх да вниз, да по ступеням,
Снял платок он наконец:
Все втроём стоят в подвале,
Нишу в стенке видит он,
Кирпичи, раствор, а дале –
Раздаются плач да стон.
Ближе… Кто ж там, ваша милость?
Бах! И с треском дверь открылась.
Тащит дочь отец в темницу:
«Мастер! Замуруй девицу!»
.“
Девушка – в наряде белом,
Плачет и дрожит всем телом.
(На щеках не видно роз,
Очи – вспухшие от слёз)
В ноги – бух! Завыла тонко,
Судного дождавшись дня…
«Пощади ты хоть ребёнка,
Что под сердцем у меня!»

«Честь семьи ты позабыла,
Славу прадедов и силу!» -
Отвечал отец сурово,
Каждое чеканя слово.

«Чистоты хранила пламя –
Я – невинна перед вами.
Я бесчестья не желала,
Честь семьи не запятнала,
Пощади, помлуй… Рок
Слишком был к мне жесток!»
А отца-то – страшен вид!
Гнева он сдержать невмочь -
Хвать! – и в нишу тащит дочь,
«Замуруй её!» - велит
Мастер медлит. Пан – за меч:
«Выполняй, да не перечь!,
Ишь ты – чтоб жалели!
Делай, как велели!»

Камень – к камню, вот стена –
Скрыла девушку она.
Раздаётся трубный глас -
Судный день. Помилуй нас!
Всё – и вот она, могила.
Тут и полночь вдруг пробило.
Заплатили, как сказали,
Снова очи завязали.
Едут… Улочек – не счесть.
Где их путь лежит- Бог весть.
Привезли домой – и в ночь
Сами – полетели прочь.
Мастер, как чумной, несётся,
Голова его трясётся,
Мзду кровавую сверяет,
И жене в лицо швыряет
Для семьи. Но ранит
Мысль о бедной панне.
Шепчет, плачет, завывает,
В горе волосы срывает,
Прекратитесь, беды!
Хватит мыслям бреда!
... Шум реки слыхать едва.
Жутко ухает сова.

Collapse )
главная

Александр Семенов-Тян-Шанский в Краеведческом музее Ораниенбаума

Очень интересная получилась встреча.Вообще что мне нравится в Ораниенбауме - так это стремление помнить любое присутствие любого человека в этом городе. Впрочем, присутствие Петра Петровича Семенова-Тян Шанского незначительным не назовешь, хотя был он в Ораниенбауме всего пару недель Но каких? Именно здесь, во дворце Великой княгини Елены Павловны, решилась судьба экспедиции Миклухо-Маклая. Да и во многом другом они сотрудничали - в отмене крепостного права в 1861 году, например.

Александр Владимирович - тоже ученый, физик, кандидат технических наук. Вообще ученых в этой семье хватало. А Александр Владимирович - еще и хранитель родового гнезда на Васильевском острове, где живет несколько семей Семеновых-Тян-Шанских. Дом как семейное гнездо сохранился и при советской власти, и в блокаду, и даже в 90-е, что уж совсем невероятно. Запись выложу.



Collapse )
главная

Старые елочные игрушки

Это мои. У меня кое-что все же сохранилось, несмотря на все переезды. Получилось не все из-за гирлянды, но я хотела, чтобы они были именно на елке.

Часы. Начало 60-х. Куплены в Красноярске-45. У нас были еще совсем большие, сантиметров 20 в диаметре - но мы их отдали в детский сад, потому что большую елку больше не ставим.



Collapse )
главная

Комплекс некрасивой девочки


Как и все на свете комплексы, этот может и не иметь никакого отношения к реальности, но нередко оказывает огромное влияние на характер и судьбу его обладательницы - и, к сожалению, многих и многих других людей. Особенно страшно, если дама с комплексом некрасивой девочки оказывается у власти, сколько бы ей ни было лет - за -дцать или даже за -десят.

Collapse )
главная

Карел Яромир ЭРБЕН (1811-1870) ГОЛУБОК

Еще одна баллада Эрбена осталось в этом сборнике, таким образом, непереведенных две. Одну-то я быстро сделаю, а вот что делать с "Весталкой" - пока не знаю, она везде только в отрывках, в том числе и в прижизненном издании. Думаю, что в отрывках надо и переводить - волю автора необходимо уважать.

Карел Яромир ЭРБЕН
(1811-1870)

ГОЛУБОК

Тропкою короткой,
медленной походкой,
плача, шла с погоста
вдовушка-красотка.

Плакала-стонала,
мужа поминала,
в путь ушёл последний -
миловались мало.

По лугу от дома
скачет панич ладный –
с перышком на шляпе,
до чего нарядный!


«Ты не плачь, не стоит,
не трепли ты душу,
глазкам вредно плакать,
что скажу, послушай.

Ты не плачь, мой цветик,
роза вянет в стужу,
мужа схоронила –
ну так я не хуже.»

Плакала денёчек,
вот и два промчали,
третий на исходе –
прочь ушли печали.

В тот же день забыла
мужние объятья,
а чуть минул месяц -
к свадьбе сшила платье.

Тропка вдоль погоста
счастье увидала -
с наречённой едет
панич разудалый.

Что была за свадьба!
Гомон, шум, подарки,
новый муж с супругой
обнимались жарко.

Что была за свадьба!
Музыка да пляски,
звонкий смех невесты,
жениховы ласки.

Смейся же, невеста!
Радуй наши души -
спит мертвец в могиле,
глухи его уши.

Обнимай милёнка,
кто тебя осудит?
Тот, что в гробе тесном,
возражать не будет.

Что ж, любись-целуйся = -
женишок-то складный!
Тот, кому клялась ты,
не придёт обратно.

Мчится время, мчится,
туго дело знает -
что-то завершает,
что-то начинает.

Мчится время, мчится,
год прошел мгновенно,
но вина – что камень,
давит неизменно.

Вот уже три года,
как похоронила,
на могиле травка
набирает силу.

На могиле травка
дуб над головою -
белый голубочек
шелестит листвою.

Шелестит листвою -
нет ему покоя,
грустным воркованьем
сердце рвёт людское.

Прочим так не горько -
горше всех супруге,
на башке рвёт космы
да орёт в испуге:

«Не воркуй – твой голос
слух мой нежный ранит,
жалобы да стоны
душу мне кровянят!

Не воркуй – терпеть мне
больше нету силы,
или так уж крикни,
чтобы враз скосило!»

Речка свои волны
гонит без заботы,
а между волнами
глянь, белеет что-то

Тут рука мелькнула,
там увидишь ногу -
надо ж - отыскала
на тот свет дорогу!

Из воды достали,
без молитв простились
там, где в чистом поле
две тропы скрестились.

Без креста и гроба
ей лежать в могиле -
лишь тяжёлым камнем
холмик придавили.

И хоть был тот камень
тяжести безмерной -
легче он проклятий
этой бабе скверной!


Holoubek

Okolo hřbitova
cesta úvozová;
šla tudy, plakala
mladá, hezká vdova.

Plakala, želela
pro svého manžela:
neb tudy naposled
jej doprovázela. —

Od bílého dvora
po zelené louce
jede pěkný panic,
péro na klobouce.

„Neplač, nenaříkej,
mladá, hezká vdovo,
škoda by tvých očí,
slyš rozumné slovo.

Neplač, nenaříkej,
vdovo, pěkná růže,
a když muž ti umřel,
vezmi mne za muže.“ —

Jeden den plakala,
druhý ticho minul,
třetího žel její
pomalu zahynul.

V témž dni umrlého
z mysli vypustila:
než měsíc uplynul,
k svatbě šaty šila.

Okolo hřbitova
veselejší cesta:
jedou tudy, jedou
ženich a nevěsta.

Byla svatba, byla
hlučná a veselá:
nevěsta v objetí
nového manžela.

Byla svatba, byla,
hudba pěkně hrála:
on ji k sobě vinul,
ona jen se smála.

Směj se, směj, nevěsto,
pěkně ti to sluší:
nebožtík pod zemí,
ten má hluché uši!

Objímej milého,
netřeba se báti:
rakev dosti těsná —
ten se neobrátí!

Líbej si je, líbej,
ty žádané líce:
komus namíchala,
neobživne více! —

Běží časy, běží,
všecko s sebou mění:
co nebylo, přijde
co bývalo, není.

Běží časy, běží,
rok jako hodina:
jedno však nemizí:
pevně stojí vina.

Tři roky minuly,
co nebožtík leží;
na jeho pahorku
tráva roste svěží.

Na pahorku tráva,
u hlavy mu doubek,
na doubku sedává
běloučký holoubek.

Sedává, sedává,
přežalostně vrká:
každý, kdo uslyší,
srdce jemu puká.

Nepuká tak jiným
jako jedné ženě:
z hlavy si rve vlasy,
volá uděšeně:

Nehoukej, nevolej,
nehuč mi tak v uši:
tvá píseň ukrutná
probodá mi duši!

Nehoukej, nežaluj,
hlava se mi točí;
aneb mi zahoukej,
a se mi rozskočí!“ —

Teče voda, teče,
vlna vlnu stíhá
a mezi vlnami
bílý šat se míhá.

Tu vyplývá noha,
tam zas ruka bledá:
žena nešťastnice
hrobu sobě hledá!

Vytáhli ji na břeh,
zahrabali skrytě,
kde cesty pěšiny
křižují se v žitě.

Nižádného hrobu
jí býti nemělo:
jen kámen veliký
tlačí její tělo.

Však nelze kamenu
tak těžko ležeti,
jako jí na jménu
spočívá prokletí!
главная

Дом Гаген-Торнов в Большой Ижоре

Этот дом в Большой Ижоре, по-моему, знают все. Нам его, во всяком случае, показали две молоденькие дамы с колясками - лет по двадцать. Мы вообще-то собирались проникнуть на территорию бывшего пионерского лагеря, где, согласно местной легенде, которую я слышала много лет назад, и есть бывшая усадьба Гаген-Торнов. То есть та, где они якобы жили до революции. Но это именно что легенда. Как пишет дочь Нины Ивановны Галина, детство ее мать провела именно в этом старом доме, куда семья петербургского врача Ивана Эдуардовича Гаген-Торна обычно выезжала на лето.


Этот дом (который на картинке) связан прежде всего с Ниной Ивановной Гаген-Торн. Она здесь жила после того, как вернулась из ссылки (вообще-то дважды была репрессирована - как часто бывает, непонятно, за что; вероятно, за то, что из семьи интеллигенции). В доме живут, калитка закрыта, хозяев не было, поэтому снять его поближе не получилось.

Семья Гаген-Торнов - известный хирург Иван Эдуардович (один из предков которого бежал из Швеции в Россию после какой-то неприятности, связанной с дуэлью - и вообще врачей в семье было много, в том числе легендарный кронштадский "одноногий доктор" - тоже Гаген-Торн), жена его Вера Александровна и дочь Нина. Кстати, Иван Эдуардович, приезжая на дачу, постоянно лечил местных жителей. Это сыграло свою роль во время революции и после. Вообще-то заведовал больницей Виллие (то бишь Михайловской клинической) и консультировал Крастовоздвиженскую общину сестер милосердия. Не очень понимаю в хирургии, но он придумал какой-то хитрый разрез, названный его именем.

Отец Нины Ивановны был лютеранского исповедания, мать - православного.



Вот тут воспоминания Г.Ю. Гаген-Торн о семье. Довольно интересно, между прочим
http://www.ihst.ru/projects/sohist/books/ethnography/1/308-341.pdf

А дом - вот он.


Collapse )
мышка

"Генерал-аншеф Раевский..."

Усадьба Усть-Рудица в Ломоносовском районе связана в первую очередь с именем Михаила Васильевича Ломоносова. Здесь был его знаменитый завод, который после смерти ученого оказался никому не нужен и прекратил свое существование.
Но у Ломоносова осталась дочь, которая в замужестве носила фамилию Константинова. У нее тоже были две дочери, и одна из них - Софья Алексеевна Раевская. Ей досталась по наследству от матери половина имения. Вторая половина перешла к ее сестре Екатерине Алексеевне. Семья была довольно дружной, и имением сестры пользовались вместе. Раздел произошел за несколько лет до войны 1812 года. К тому времени поместье значительно увеличилось, в него вошли, например, Сюрья, где сейчас дачи чуть не у половины сосновоборцев.
Семья Раевских приезжала сюда на лето. Бывало здесь, понятное дело, довольно шумно и весело - шестеро детей и неисчислимое количество слуг.
О Раевском говорить, наверное, ничего не надо - написано очень много всего. Добраться до усадьбы сейчас довольно проблематично, я сама там была один раз, и то давно.
Фото, к сожалению, не мое - когда я там была, у меня и фотоаппарата-то ведь не было. Ездили мы туда к памятнику защитникам Ораниенбаумского плацдарма.Такой вот глубокий символизм - не знаю, в курсе ли были люди, защищавшие наш плацдарм, что по этой самой земле ходил герой предыдущей Отечественной войны - точнее, герои, потому что сыновья генерала, естественно, тоже летом жили тут. Скорее всего, не знали. Но лично я верю в то, что земля каким-то образом хранит память о прошлом - нет, я не об археологии и прочих любимых мною радостях жизни. Просто... Сохраняется дух, что ли. Недаром же я спокойнее всего чувствую себя в Кронштадте и на Красной Горке.
Там не сильно что сохранилось из строений, которых было довольно много. А вот деревья - да. Добраться, правда, проблематично.


главная

Жизнь полна противоречий

Сейчас выяснилось, что у нас с Мишкой сегодня, оказывается, годовщина свадьбы. 17 лет. Вспомнила об этом моя мама. Я бы и не сообразила. За все 17 лет мы это дело ни разу не отмечали. И сегодня бы никто из нас не вспомнил, когда мы оформили свои отношения законным браком.
Женились мы смешно. Мама очень хотела, чтобы у меня было белое платье, машина, украшенная украшенная лентами и шариками, а Мишка был бы в строгом костюме и белой рубашке. Было бы много гостей, заказанный ресторан и всякая фигня. И свидетели, которых она считает "приличными".
Обломилось. Мы категорически отказались ехать за бумажкой на машине. Без свидетелей, погому что приличных с маминой точки зрения друзей у меня не было, нет, и, я надеюсь, не будет. Платье она мне таки всучила. Правда, не платье, а костюм, который я потом надевала, сначала просто на праздники, а потом играла в нем Снегурочку. Мне в детском саду это регулярно приходилось делать. Но туфли у меня были черные и пояс тоже, и я категорически отказалась уродовать свою шевелюру фатой. Мишку в приличный костюм впихнуть так и не удалось, пошел он на мне жениться в джинсах (правда, черных) и каком-то подобии вязано-кожаного пиджака, который я ему накануне купила в комиссионке. Галстуков он не носит в принципе.
Мама расстроилась и в загс с нами не пошла, и отца не пустила - смотреть на такое позорище! Да еще и весь ее трудовой коллектив не пригласили. И родственников не позвали. Пошли мой брат с женой. Эти засранцы добыли таки мне букет белых роз - зимой!
В общем, свидетелей у нас не было, колец у нас не было и вообще - поставили подписи на бумажке и все. Брательникова жена Ленка все ж таки настояла, чтобы мы хотя бы сфотографировались.
А потом мы зашли домой, взяли винище и поехали в Питер - к Ирке Кондратовой, потом к Гильманам. И посидели душевно.
Зато навсегда запомнила то, что было накануне. А накануне, 1 декабря 1989 года, вечером было совершенно потрясающее северное сияние. Я таких в наших краях не видела ни разу. Как на картинке про Северный полюс. Они у нас вообще-то бывают, и довольно часто, но не очень яркие.
А всякие там дни свадьбы так ни разу и не отмечали. А сегодня как-то и вообще грустно.
Жижнь какая-то жутко многосторонняя штука. В Москву выбраться так и не смогла по причине более чем прозаической. Но, может, это и к лучшему. Буду вспоминать Темку так, как мы с ним расстались в июле. И как болтали несколько суток подряд, и как было нам всем хорошо - так, что не хотелось уходить. Пусть так и будет.
Только что позвонила лжеюзер demonionok_shee, которая каким-то образом в Москве - и сообщила, что вот как раз в данный момент видит на non-fiction лжеюзера witkowsky. Я велела передать привет.
Как-то все совсем запутано.