merelana (merelana) wrote,
merelana
merelana

Итоги года, часть четвертая, переводческая

Вот тут было много всего. И самое кардинальное - закончила я книжку Эрбена, которую и надеюсь издать в следующем году.
А посему - избранные баллады этого актора. Те, которые мне самой нравятся больше других.


ЗОЛОТАЯ ПРЯЛКА

I.
У леса – хуторок один,
Из чащи едет господин.
Конь – нету краше вороного,
и радостно звенят подковы.
Пан, да без слуги.

Коня остановил он вдруг.
Да – наземь прыг! Да в двери – бух!
«Открой, хозяин! Есть тут кто-то?
Отстал, как начали охоту,
Дай воды испить!»

Девица, что твой цвет весной,
красы ну просто неземной,
для гостя набрала водицы,
и – к прялке, глаз поднять стыдится.
Пряла девка лён.

Пан позабыл и про питьё,
и даже имечко своё.
Льняная нить - всех благ дороже,
и взгляд его прилип, похоже,
к той, что всех милей.

«Скажи мне, панна, не тая –
не отдана ль рука твоя?»
За плечи обнимает страстно.
«Ах, пан! Я над собой не властна,
матушку спроси!»

«Скажи скорее, где она?
Ты в доме вроде бы одна».
«Да мачеха моя с сестрицей
грозились завтра воротиться,
в городе они».


II.
У леса – хутор есть один,
к нему подъехал господин.
Конь – да поди найди такого!
и радостно звенят подковы.
Едет пан к избе.

Коня остановил он вдруг.
Да – наземь прыг! Да в двери – бух!
«Откройте люди! У дверей я,
хочу увидеть поскорее
солнышко моё!»

Старуха – краше в гроб кладут, -
открыла: «Гость, зачем ты тут?»
«Мать, я принёс вам перемены.
и дочь приёмную смиренно
в жены я прошу».

«Вот чудо из чудес, сынок!
Кто б о таком подумать мог?
Хлеб-соль для гостя дорогого,
о вас не слышала ни слова,
как вы нас нашли?»

«Шёл мимо. Я – правитель ваш,
коль дочку за меня отдашь –
то будешь жить тогда богато,
дам много серебра и злата,
пряху мне отдай».

«Вот это чудо, видит Бог!
Кто б о таком подумать мог?
Владыка! Жили не тужили -
чем пред тобою заслужили
мы такую честь?

Но всё ж я рассудила так:
родную дочь возьми, чужак,
они же, как два глаза, схожи,
родная прясть умеет тоже
шелковую нить».

«Не люб совет твой королю!
Послушай, что тебе велю:
с утра, чуть зорька разгорится,
вези в мой замок, что в столице,
падчерицу ты!»


III.
«Вставай, дитя моё, пора,
король сказал, что ждёт с утра.
Чего угодно ожидала,
но чтоб ты королевой стала -
кто б подумать мог?»

«Надень свой праздничный убор,
я тут, внизу - ты ж с этих пор
высокого полёта птица,
пора, пора нам в путь, сестрица,
к королю спешим!»

«Ну что ж, идём, Дорничка, что ль,
чтоб не прогневался король,
едва дойдём мы до лесочка –
про дом родной забудешь, дочка,
ну, пойдём скорей!»

«Скажите, матушка, на что ж
в пути вам сдался острый нож?»
«Его в лесу возьму я в руки,
чтоб выколоть глаза гадюке!
Ну идём, идём!»

«А ты, сестра, скажи – на что ж
с собою в путь топор берёшь?»
«Топорик, острый и блестящий,
нас защитит от зверя в чаще,
в путь, сестрица, в путь!»

И вот заходят в лес густой.
«Ты, гадина, а ну-ка стой!»
Долины плакали и горы –
разделались две бабы споро
с бедной сиротой.

«Теперь и тешься с женишком,
за свадебку – пирком-ладком,
да наслаждайся стройным телом,
лицом его любуйся белым,
лучшая из прях!»

«Пришлось мослы ей порубить.
Да и глаза… Мать, как нам быть?»
«Не зарывай их с телом рядом,
срастит ведь кто-нибудь. Их надо
захватить с собой».

Уже и ельник позади.
«Ты, дочка, не журись, гляди!
С сестрой вы, как два глаза, схожи,
не различить вас… Так с чего же
может взяться страх?»

А вот и замок. Из окна
Дорога королю видна,
вельможи знатные с ним вместе,
все радостно бегут невесте,
не заметив лжи.

И свадьба грешная была,
была невеста весела,
пир длился целую неделю,
кругом плясали, пили, пели
знать и люд простой.

Но день восьмой пришёл – и вот
король сбирается в поход,
и так прощается с женою:
«Враг двинулся на нас войною,
будет страшный бой.

Когда вернусь из битвы – вновь
пусть наша расцветёт любовь!
Купи ты прялку – и, покуда
с войсками я в отлучке буду,
пряжи напряди!»


IV
А там, где лес стоит густой –
что сталось с бедной сиротой?
Вся жизнь её, сверкая ало,
шестью ручьями вытекала
на зелёный мох.

Недолго счастлива была.
Смертельная накрыла мгла,
жизнь девушку покинет вскоре.
О, горе, дитятко, о горе!
Видел бы король!

Но тут с поросших лесом скал
старик один приковылял,
седые космы по колено.
Схватил девицу, как полено
и унес с собой.

Сынку он дал приказ простой:
«Ступай-ка с прялкой золотой
ты в королевские палаты,
да не бери иную плату,
кроме пары ног»

Вот сел парнишка у ворот,
на прялку пялится народ,
и королева – глядь в оконце:
«Ах, золото горит на солнце,
прялку я хочу!

Ступайте, матушка, к нему,
пусть скажет цену – я возьму».
«Пустяк, хотя товар отменный.
Отец велел назвать и цену –
две ноги всего».

«Отдашь за ноги? Вот те на!
Но прялка эта мне нужна,
Ах, мама! Прялки нету краше!
В кладовке – ноги Доры нашей,
дайте их ему».

Парнишка ноги подхватил,
домой помчался что есть сил.
«Подай, сынок, живой водицы,
чтоб телу заново родиться,
безо всяких ран».

Дед рану к ране приложил,
кровь перестала течь из жил,
и тут же ноги потеплели,
и раны зажили на теле.
Шрамов – нет как нет.

«Сынок, опять пора идти,
да пряслице ты прихвати,
ступай к правителю в палаты,
да не бери иную плату
кроме пары рук!»

Вот сел парнишка у ворот,
дивится пряслицу народ,
и королева – глядь в оконце:
«Ах, золото горит на солнце,
пряслице хочу!

Ступайте, матушка, опять,
спросите, сколько хочет взять».
«Пустяк, хотя товар отменный.
Отец свою назначил цену –
две руки всего».

«Отдашь за руки? Вот те на!
Но пряслице купить должна,
ах, мама! Пряслице всех краше!
В кладовке – руки Доры нашей,
Дайте их ему!»

Парнишка руки подхватил,
домой помчался что есть сил.
«Подай, сынок, живой водицы,
чтоб телу заново родиться,
безо всяких ран».

Он рану к ране приложил,
кровь перестала течь из жил,
и тут же руки потеплели,
и раны зажили на теле.
Шрамов – нет как нет.

«Сынок, ступай-ка в город, но
с собой возьми веретено,
снеси правителю в палаты,
да не бери иную плату,
кроме пары глаз».

Вот сел парнишка у ворот,
народ глядит, разинув рот,
и королева – глядь в оконце:
«Веретено горит на солнце,
к прялке подойдёт!

«Вот лучшее из веретён!
Ах, мама! Сколько хочет он?»
«Пустяк, хотя товар отменный.
Отец свою назначил цену –
пара глаз всего».

«Глаза всего лишь? Вот те на!
Кто ж твой отец? Я знать вольна».
«Знать никому про то не надо,
ищи-свищи – сокрыт от взгляда,
хочет – сам придёт!»

«Ах, матушка! Что делать мне?
Все мысли о веретене!
Веретено – всех прочих краше,
в кладовке – глазки Доры нашей.
дайте их ему!»

Глаза парнишка подхватил,
домой помчался что есть сил.
«Подай, сынок, живой водицы,
чтоб телу заново родиться,
безо всяких ран».

Вот вставил ей глаза старик,
и свет в зрачки её проник.
Вскочила, огляделась панна -
одна она в лесу – вот странно.
Рядом никого.

V,
Разбил врага лихой отряд,
король супругу видеть рад:
«Ну, расскажи мне, что тут было,
за три недели не забыла
то, что я велел?»

«Хранила в сердце ваш наказ,
купила прялку я как раз,
на солнце золотом искрится,
достойна пряхи-мастерицы.
Всё ради любви!»

«Чтоб вечно нам любовь хранить,
спряди мне золотую нить».
Но только прялочка запела –
лицом супруга побелела:
страшен был напев!

«Фррр… Злобную прядёшь ты нить,
владыку хочешь заманить,
сестру сгубила по дороге,
ей отрубила руки-ноги.
Злую нить прядёшь!»

«Что там за песенка слышна?
Откуда же взялась она?
Сыграй мне эту песню снова,
чтоб слышал каждое я слово,
ну пряди, пряди!»

«Фррр… Злобную прядёшь ты нить,
владыку хочешь заманить,
невесту ты свела в могилу,
её на ложе заменила,
злую нить прядёшь!»

«Ах, правда страшная слышна!
Неужто впрямь твоя вина?
В той песне – стужа ледяная,
сыграй-ка в третий раз - узнаю
всё про двух сестриц!»

«Фррр… Злобную прядёшь ты нить,
владыку хочешь заманить,
твоя сестрица – там, где скалы,
её ты мужа приласкала,
злую нить прядёшь!»

Услышав про такое зло,
король опять взлетел в седло –
то перед ним леса, то горы,
повсюду звал он: «Где ты, Дора,
Где ты, светик мой?»


VI.
От леса к замку – ширь долин,
везёт невесту господин.
Конь – краше нету вороного,
и радостно звенят подковы.
Едут в стольный град.

Мир - свадьбы не видал такой!
Опять вино лилось рекой,
все танцевали, пили, пели
и веселились три недели.
Дора – вешний цвет.

Про мачеху сказать пора,
да как там гадина-сестра.
Четыре волка рвут на части -
у каждого торчит из пасти
женская нога.

Для двух злодеек пробил час –
ни рук у них, ни ног, ни глаз.
Что сотворили злыдни с Дорой –
сторицей воздалось им скоро,
там, в глуши лесной.

А прялка? Что случилось с ней?
Не стал напев её нежней?
Да после третьего куплета
никто не слышал прялку эту,
да и не видал.


ЗАГОРОВО ЛОЖЕ
I.
Серые тучи над лесом и полем,
как привиденья, ползут друг за другом.
И журавли ищут лучшую долю -
клин их летит над пустеющим лугом.
С запада вдруг холода налетели,
жёлтые листья тихонько запели.
Песня знакомая - будто бы эхо
осенью катится в роще дубовой,
не разберёшь в этой песне ни слова,
если же понял – уже не до смеха.
.
Странник таинственный, кто ты? Куда ты?
Посох с крестом, облачение – серо,
чётки… Кому ты несёшь свою веру?
Странник, куда ты идёшь в час заката?
Что так спешишь, пилигрим босоногий?
Мрачная осень, раскисли дороги,
к нам заходи поскорей, к добрым людям -
гостю столь славному рады мы будем!
.
Ты ж ещё зелен! Лицо молодое
не закрывают усы с бородою,
ликом прекрасен – ну просто девица!
Только бледней мертвеца из могилы,
очи запали… Да что с тобой, милый?
Горе ли в сумрачном сердце таится?
Может, злосчастье, что плоть твою гложет,
прежде, чем старость, в могилу уложит?

Мальчик, останься! Не время в дорогу,
может быть, тут ты отыщешь подмога,
иль утешенье. Открыли мы двери -
не проходи же ты, страждущий, мимо -
нет такой боли, что неисцелима,
мощный бальзам – в человеческой вере.

Глаз не поднимет – и слышит едва ли,
недосягаем во сне беспробудном,
скрылся во тьме – лишь шаги прошуршали,
Божья лишь длань над путём его трудным.

II.
Ровное поле, даль и просторы,
рядом – дорога, и путь по ней длинный,
холм у дороги; взгляни на вершину –
стройное дерево явится взору.
пихта сухая – аж вся потемнела,
там, на пригорке, подобная свечке,
только дощечка вверху, и умело
кто-то распятье приладил к дощечке.
Вправо челом Сын склоняется Божий,
руки пробиты, раскрылись над ширью,
в две стороны направляют прохожих
словно дорогой, единственной в мире.
Правая – в страны, где солнце восходит,
левая – в даль, где лишь ночь верховодит.
Есть на востоке врата золотые,
а за вратами – рай видится взгляду;
добрых людей там приветят святые
делал добро – по делам и награда
С запада тоже увидишь ворота;
море вскипает смолою и серой,
дьяволов – тьмы, как ухватят кого-то -
грешник получит своё полной мерой.
Боже, направь нас дорогою правой,
левую – да заслонит твоя слава!

Здесь юный путник упал на колени,
в дымке рассветной увидев распятье,
молится жарко он, и в исступленье
мёртвую пихту сжимает в объятьи.
Плачет и что-то всё шепчет, бедняжка
или вздыхает печально и тяжко.
,
Так, отправляясь в далёкие страны,
парень прощался б с нежной девицей,
больше не чая увидеться с панной;
знать бы - дозволит ли Бог возвратиться?
Шепчет, в объятиях изнемогая
и ощутив на губах поцелуи -
вот он и пробил, наш час, дорогая,
панна, прощай, отправляюсь во мглу я!

Стужа во взоре, и сам - бледен ликом,
в сердце же - адский огонь затаился,
наш пилигрим в вожделении диком
к тёмному западу оборотился.
Скрылся в лесу непроглядном, безлюдном –
Божья лишь длань над путём его трудным!

III.
Встала скала, где в лесные глубины
тропка бежит мимо грабов убогих,
дуб на вершине встал неколебимо -
царь вековечный на вечной дороге.
Голым челом упирается в тучи,
сильные руки раскинул над миром,
грозы порвали одежду, сквозь дыры
видится гниль его плоти могучей.
Есть и дупло, что порою тревожной
хищников злобных скрывает надёжно.
Глянь, а под дубом – замшелое ложе,
чья же на ложе застыла фигура –
Зверь, человек? Под медвежьей той шкурой
не распознаешь подобие Божье.
Тело – скала над скалою могучей,
ноги – что корни дубовые, твёрды,
космы да брови – ершистою кучей,
спутались с шерстю, скрывающей морду.
Взгляд исподлобья – недобрый, колючий
взгляд ядовитый, в тебя устремленный -
точно гадюка на травке зелёной.
кто он такой? От какой злобной мысли
лик помрачнел, брови злобно нависли?
Кто он? Зачем в этой пустыни дикой?

Не вопрошай – ты на кости гляди-ка,
хочешь спросить – повернись ты к скелетам,
кости повсюду – печальная нива!
Чёрных гостей расспроси ты об этом,
ишь, как раскаркались, чуя поживу.
видел всё, знает всё род их крикливый.

Тут великан вдруг с постели как вскочит,
пялится гневно – мол, кто предо мною, -
хвать за дубину, рык в глотке клокочет,
в пару прыжков встал на тропке стеною.

Странника видит в потрёпанном платье,
чётки за поясом, посох с распятьем.
Мальчик, вернись! Прочь из страшной долины!
Эта дорога ведёт лишь в могилу.

Век человечий и так-то недлинный,
жаль твоей юности, юноша милый!
Вспять поверни, прочь беги по тропинке
да берегись исполинской дубинки –
череп расколет, как прочим беднягам!

Слеп он и глух в бесконечной печали,
дружеский голос услышит едва ли,
к смерти он движется медленным шагом.

«Кто ты, червяк? Что за цель заприметил?»
Странник измученный тихо ответил:
«Проклятый я! Моё вечно мытарство –
в пекло иду, в сатанинское царство!»

«В пекло? Ого! Сорок лет здесь кукую,
эту дорогу храню пуще глаза,
многое слышал, но песню такую
до сей поры не слыхал я ни разу!
В пекло? Идти никуда и не надо,
сам провожу к Князю Тьмы на свиданье.
срок мне придёт постучать в двери ада –
встретимся, может, за трапезой ранней».

«О, ради Бога! Не надо злословья,
с первого дня был мне дан путь страдальца,
пеклу отписан родительской кровью -
дьявол отца окрутил вокруг пальца.
Бог милосерден, со мной – крест и Слово,
ад сокрушить моё сердце готово!
Биться иду с адской ратью постылой -
милостив Бог, торжество его близко,
слабым даёт богатырскую силу,
в чёрном аду я добуду расписку!»

«Что ты несёшь? Сорок лет здесь кукую,
в пекло людишек спровадил без счёта,
и не видал, чтоб вернулся хоть кто-то.
только сопляк верит в сказку такую!
Мясо нежней, чем у зверя… Немножко
перекусил бы тобою, мой крошка,
но проходи, в ад придёшь непременно,
пусть даже этой корявой дубины
не миновал до сих пор ни единый,
в путь, червячок! Но назначу я цену:
ты обо всём, что увидишь, дай слово
правду сказать, коли свидимся снова.

Странник взбодрился, в глазах его – пламя,
посох с крестом поднимает, как знамя:
«Вот тебе крест, и клянусь своей честью –
будут из пекла правдивые вести!»

IV.
Вот и весна, снег на холмиках тает,
дождь, половодье… Предвестники лета,
в край свой родной журавли прилетают,
а пилигрима всё нету и нету.
Сладостью дышит фиалка и лаской,
зелень лесная – для взора отрада,
трель соловьиная полнится сказкой…
Только не слышно известий из ада.

Лето мелькнуло, дни стали короче,
листья по ветру кружатся тревожно,
весточки нет - ни правдивой, ни ложной,
хлопца – видали ли чьи-нибудь очи?
Может, дорога загнала в могилу?
Может быть, адское пламя спалило?

А лесовик на скале восседает,
смотрит на запад, вестей ожидает:
«Сколько сижу – до того ни единый
не избежал моей грозной дубины,
этому верил – он, неблагодарный,
нос натянул мне, мошенник коварный!»

«Я не солгал, не ругайся напрасно!» -
странник ответил вдруг звонко и ясно.
Плечи расправлены, стройное тело,
очи глядят горделиво и смело,
а на лице, благородном и бледном
солнце сияет рассветом победным.

«Я не солгал! Божий раб я, пусть грешный -
клятву свою соблюдаю прилежно,
снова клянусь, пусть глядишь ты с укором,
вот тебе крест, и даю слово чести,
что расскажу лишь правдивые вести.»

А лесовик-то - движением скорым
хвать за дубинку! Взмахнул что есть силы,
да и застыл, словно громом сразило -
с юным паломником встретившись взором

«Сядь-ка, приятель, поближе и слушай
повесть мою, леденящую душу,
гнев видел Божий и мрак преисподней,
и бесконечную милость Господню».

Странник поведал, что видел геенну,
носятся всюду проворные черти,
муки страданьям приходят на смену
в вечном слиянии жизни и смерти.

А лесовик, сев у дуба большого,
хмурится грозно, не молвит ни слова.
Странник поведал о том, что за звуки
слышал в аду – только крики и стоны,
жалобный плач, в пустоту устремленный,
нет утешенья – лишь вечные муки,
помощи нету душе обречённой.
А лесовик возле дуба большого,
хмурится грозно, не молвит ни слова.

Странник поведал, что крестная сила
и самого сатану подчинила -
чёрта позвал, что отца объегорил,
и приказал – пусть бы без прекословья
выдал расписку, что писана кровью,
тот не отдал и с владыкой заспорил.

В гневе владыка: «Мерзавца схватите!
В адской купели его окрестите!»
Черти приказ исполняют суровый:
пламень и лёд – вот купель и готова!
С правого бока – сжирающий пламень,
с левого – плоть превращается в камень,
где здесь предел – черти ведают сами,
пламя и холод меняют местами.
Вьётся ослушник, как змей, и рыдает,
мысли и чувства его покидают…
Пытку закончить велел самый главный,
и наглеца оживили исправно.
Дьявол вздохнул, оклемавшись от пыток,
но не отдал кровью писаный свиток.
В гневе владыка командует рати:
«Деве железной отдайте в объятья!»
Адская дева объятья раскрыла,
словно пылая желанием страстным,
чёрта прижала к груди что есть силы
косточки треснули разом, несчастный
вьётся, как змей, и кричит, и рыдает,
мысли и чувства его покидают…
Пытку закончить велел самый главный,
вновь наглеца оживили исправно.
Дьявол вздохнул, оклемавшись от пыток,
но не отдал кровью писаный свиток.

Пуще разгневан владыка: «Ну что же!
Бросьте его на Загорово ложе!»

«Как? На Загорово ложе? Да что ты?» -
слушатель рявкнул, взъярившись немало,
и, как осиновый лист, задрожало
тело, всё в струйках холодного пота.
«Ложе Загора? Загор – мое имя,
мамка шептала устами своими,
делать рогожи учила с заботой,
после рогожу на мох расстилала,
шкура мне волчья была одеялом…
Ныне в аду, без любви и почёта,
ну расскажи мне о каре Господней -
что уготовано мне в преисподней?»

«Знай, справедлива Господня десница,
суд Его скрыт от умишка земного,
кара – с твоими грехами сравнится,
видно, немало наделал ты злого,
ибо, услышав приказ властелина,
чёрт весь затрясся, чуть кони не двинул,
взвизгнул и отдал расписку без слова».

Словно на склоне сосна, что держала
небо главой, в облака устремлённой,
чуя топор, что поднёс своё жало -
рухнула оземь с пронзительным стоном,
иль дикий тур, в буйстве гнева и силы
вмиг расправляется с лесом столетним,
но лишь копьём его тело пронзило –
вздрогнет и падает с ревом последним,

так и Загор, страшной вестью сражённый,
бьётся в порывах смертельного страха,
корчится, плачет, кладёт он поклоны,
рухнул к ногам, уподобившись праху.
«Странник святой! Помоги, посоветуй,
как мне сберечься от участи этой!»

«Нет, я не волен давать избавленье,
без Божьей милости раб я ничтожный,
лишь у Него ты проси исцеленье,
кайся, приятель, покуда возможно».

«Каяться как же? Кто даст утешенье?
Видишь дубинку? Зарубки сочти ты.
здесь что ни метка – моё прегрешенье,
каждая чёрточка – путник убитый».

Тянется гость за дубиной огромной
(это был яблони ствол неподъемный),
хвать - и скалу! И вонзилась дубинка,
словно бы в мягкую пашню тростинка.

«Встань на колени, где каждый несчастный
был поражён твоей силой ужасной,
в час ли полночный, на зорьке ли ранней -
не забывай про свои злодеянья,
грех твой уменьшит лишь Бог наш всевластный,
будет безмерным твоё покаянье,
в меру грехов, жизни подлой и скверной,
но милосердье Господне – безмерно!
Кайся и верь, что наступит мгновенье –
Божье получишь ты благословенье!»

Странник сказал – и отправился далее,
встал на колени Загор, как сказали,
время забыл он, и жажду, и голод -
ждёт, что простит его Бог наш всесильный,
осень мелькнула, снег выпал обильный
спящую землю сковал лютый холод,

Кается грешник безмерно и страстно,
странника он ожидает напрасно,

тот не вернётся; но тщетны ль старанья?
Господи Боже, прими покаянье!

V.
Всё изменилось. Года пролетели -
девять десятков – ни мало, ни много,
тот, кто в то время лежал в колыбели -
старец уже, к гробу ищет дорогу.

Впрочем, и старца найдёшь еле-еле –
косточки прочих в могилах истлели.
Новые люди и новые лица,
новое что-то на свете творится,
и только солнышко в небе - как было,
не изменилось с поры той нимало,
предков твоих сотни лет согревало,
так и тебе дарит радость и силы.

Снова весна, луг – в наряде богатом,
ветер по свежей траве пролетает,
вновь соловей свою сказку сплетает,
снова фиалка пьянит ароматом.

Тропкой, что грабы кругом обступили,
двое проходят походкой нескорой:
старец, одною ногою в могиле,
посох епископский сжал он в бессильи,
отрок для спутника служит опорой.

«Сын мой, присядем у этого граба,
отдыха жду всей душою усталой,
мне к праотцам отправляться пора бы -
Божья рука путь иной начертала.
Бог милосерден. Дорогою верной
вывел меня из кромешного ада,
службу мне дал и возвысил безмерно,
Господа славить – нет выше награды!
Твёрдо я верил в тебя, Боже правый,
да воцарится в веках твоя слава!
«Сын мой, присяду, тут лес ещё редок,
жажда замучила – ты пробегись-ка,
мнится, родник должен быть где-то близко -
долг свой исполнить хочу напоследок»

В заросли отрок заходит - быть может,
песня воды его слух потревожит?
И, продираясь сквозь заросли смело,
вышел внезапно к скале он замшелой.
Встал, словно столб, аж схватило дыханье,
словно сверкнул светлячок ночью лунной
отблеском чуда на лик его юный,
дивное чувствует благоуханье,
запах немыслимый, чудный, влекущий –
пахнуть так могут лишь райские кущи.
Что там, паломник с лицом благородным?
Вверх поднимается он торопливо,
очи увидели дивное диво -
пышное древо на камне бесплодном,
яблоня ветки свои разбросала,
зреют плоды – красоты небывалой,
яблоки там на ветвях золотые,
словно в раю, пахнут чащи густые.

Сердце забилось сильней в юном теле,
взор молодой излучает веселье,
«Бог свою милость дарует нам снова -
чудо он сделал для старца святого,
вместо воды эти скалы пустые
страннику дарят плоды золотые».
Но… Только к яблокам он потянулся -
тут же в испуге назад отшатнулся:

«Ты не сажал – так уйди и не трогай!» -
голос раздался, глухой от натуги,
словно из недр, голос грубый и строгий,
но ни единой души нет в округе, -
пень только рядом, в кустах ежевики,
пень лишь стоит тут – огромный, замшелый,
дуб недалече, когда-то великий,
ныне же – гниль вместо крепкого тела.

Отрок у пня побродил, весь в смятеньи,
глянул в дупло – нет, и в нем запустенье,
всё осмотрел, удивлённый немало -
тут человечья нога не ступала,
нету ни слуху, ни духу, ни тени.
«Может, приблазнились странные речи?
Принял рычанье за речь человечью?
Может, ручей в скалах ищет дорогу?» -
Думает вслух, чаща – не всколыхнулась,
к яблокам снова рука потянулась.

«Ты не сажал – так уйди и не трогай!» -
голос, суровый и грубый, вернулся,
отрок проворно на зов оглянулся –
пень шевельнулся, и в ту же минуту
сбросил с себя ежевичные путы -
тянутся руки, расправлены плечи,
из-под кустистых бровей, словно свечи
в сумраке ночи сверкнули багровым, -
очи прожгли его взглядом суровым.

Отрок отпрянул, как громом сражённый,
крестится – Господи, дай мне защиту!
Вниз полетел он птенцом ослеплённым,
тропки не видя, несётся по склону,
прочь от скалы этой! Ноги разбиты,
весь исцарапанный, кровью покрытый,
рядом со спутником рухнул со стоном

«Отче, явилось мне зло неземное,
есть на равнине скала – загляденье,
яблоня там плодоносит весною,
пень бережёт её, вот наважденье -
пень говорит, а глядит – страшно глазу!
Чуть кто за яблоком – сцапает сразу!
Знать, сатанинские это владенья!»

«Сын мой, ошибся ты. Божья в том милость,
чудо творит – славь его непрестанно!
Перст его вёл меня в разные страны -
в этом краю жизнь моя завершилась.
Сын, перед тем, как я мир сей покину -
препроводи ты меня на вершину!

Отрок тропинку находит покорно,
старца к вершине возносит проворно.

Вот и конец их нелёгкой дороге.
Встретил их пень, старцу бухнулся в ноги,
тянет ручищи он, счастьем объятый:
«Что ты так долго? Мне ждать нету силы.
саженец твой - урожай дал богатый -
рви, что тобою посажено было!»

«Друг мой! В последнее в жизни мгновенье
я принесу тебе успокоенье!
Бог милосерден! По милости Божьей
мы не попали на адское ложе,
грех твой прощу перед смертью грядущей,
прах свой смешаем - прости меня тоже!
Пусть в небеса воспарят наши души!»

«Быть посему! – и без стона, без крика
пень стал лишь маленькой горсточкой пыли,
только на голых камнях ежевика
вьётся, как будто венок на могиле.

Рядом и старец упал – сквозь чащобы
много он лет добирался до цели;
в роще остался лишь юноша, чтобы
прах их смешать, как ему повелели.

Миг – две голубки над ним белоснежных
взмыли, летят в небесах безмятежных,
выше – и вот уже в ангельском хоре
радостно гимну небесному вторят.

ВЕРБА

Раз за завтраком отменным
муж спросил о сокровенном:

«Светик мой, цветочек алый,
ничего ты не скрывала

ничего ты не скрывала,
одного не доверяла.

Третий год пошёл со свадьбы –
беспокоюсь я. Узнать бы,

светик ясный, цветик чудный,
что ж ты спишь так беспробудно?

Ввечеру – бодра и в силе,
ночью – что мертвец в могиле.

Как ни напрягаю ухо –
но ни слуху нет, ни духу.

Мне сдаётся, право слово -
плоть твоя истлеть готова.
.
Пусть сынок кричит до свету –
спишь ты, как его и нету.

Цветик чудный, свет мой белый –
может, немочь одолела?

Если хворость тело гложет –
мудрый нам совет поможет.

Много есть травы целебной -
сыщем, что тебе потребна.

Пользы нет – но нет в том горя,
есть заклятия от хвори.

Слово - волны будоражит,
в гавань лодкам путь укажет,

Воли не даёт пожару,
рушит скалы, гасит свары,

Звёзды рвёт с небес… Родная,
и тебя спасёт, я знаю!»

«Друг мой добрый, муж мой страстный,
нет, заклятье тут не властно.

Там, где есть предназначенье,
нету средства для леченья.

Там, где властен рок суровый –
не спасёт людское слово.

Ночью я мертва. Так что же?
надо мной – десница Божья.

Милосердный и всесильный,
он хранит мой сон могильный.

Ночь – и вот душа взлетела,
поутру - вернулась в тело.

Рассвело – я встала снова,
слава Господу, здорова!
___

Зря поведала об этом.
озадачен муж секретом.

…Села бабка к печке близко,
воду льёт из миски в миску.

Вот двенадцать мисок рядом.
«Говори скорей - что надо?».

«Мать, ты знаешь звёзды в небе
и кому какой дан жребий,

где родятся все недуги,
где бредёт душа подруги.

Откровенная будь со мною –
расскажи мне, что с женою?

Ввечеру – бодра и в силе,
ночью – что мертвец в могиле.

Как ни напрягаю ухо –
но ни слуха нет, ни духа.

И сдаётся, право слово -
плоть её истлеть готова».

«Не мертва, хоть дух покинул,
но живёт лишь вполовину.

Днём она с тобой в светлице,
ночью – в дерево стремится.

Над рекою заповедной
верба есть, и так приметна -

ветки жёлты, ствол же – белый.
дух туда летит из тела».

____
«Мне к чему такая милость,
в вербу чтоб жена вселилась?

Проживём мы с ней и сами.
вербу – выдеру с корнями!»

Взял топор. Конец злым чарам!
вербу снёс одним ударом,

та упала на стремнину,
стоном разбудив долину,

листья вздрогнули печально
вздохом матери прощальным

в смертный час – средь всех, кто рядом,
мать ребенка ищет взглядом.
___
«Входят все в мои ворота -
что стряслось? Иль умер кто-то?»

«Светик твой, цветочек алый –
будто под серпом, упала,

всё в порядке вроде было -
точно топором срубило.

Вздох слетел - средь тех, кто рядом,
всё дитя искала взглядом».

«Горе мне - башка дурная!
Я ж сгубил, про то не зная!

Деточка моя, кровинка!
Сирота ты, сиротинка!

Верба над рекой заветной
бед наделала несметно…

В щепки - жизнь, на сердце – рана,
Что ж с тобой я делать стану?»

«Вынешь из реки, коль любишь,
ветки жёлтые отрубишь,

веточки прочны и гибки –
будут в самый раз для зыбки.

Будет зыбка, словно лодка,
пусть утешится сиротка!

Не уснув ни на минутку,
станет мать качать малютку.

Прут воткни ты над рекою,
чтобы рос себе в покое.

Сладит из него мальчонка
дудку, чтобы пела звонко.

Заиграет он – и снова
матушки услышит слово…



ЛИЛИЯ

Увяла панна в цвете юных лет;
так увядает ранней розы цвет,
бутон, что гибнет вешнею порой.
Ей не хотелось спать в земле сырой!

«Нет, не несите на погост меня,
там льются слёзы, мрак средь бела дня,
там – вдовий плач и жалобы сирот -
моё сердечко горем изойдёт!

Похороните в тишине лесной,
цвести там будет вереск надо мной,
лишь птички утром запоют – тотчас
сердечко встрепенётся вдруг, и в пляс!»

…Прошли всего лишь год и день – и вот
уже нежнейший вереск там растёт.
Ещё и трёх не миновало лет –
цветок раскрылся, краше в мире нет.

Что снег та лилия была. Волшебный вид!
Чуть глянешь – странно сердце защемит,
едва вдохнёшь чудесный аромат -
неясные желания томят…

«Эй, слуги! Вороного мне коня!
Не сыщешь для охоты лучше дня!
Охотиться поедем в этот лес,
где зелень, свежесть, ёлки до небес!»

Борзые лают – чем-то их привлёк
тот странный бугорок – не бугорок…
И видит рыцарь – там, белым-бела,
явилась лань, и мчится, как стрела!

«Эй, не уйдёшь ты, зверь моей мечты!
И не спасут ни поле, ни кусты!»
Он замахнулся, весел и жесток,
но вместо лани видит лишь цветок.

Могучая рука ослабла вдруг,
у рыцаря перехватило дух,
и сердце бьётся, разрывая грудь…
От запаха ль? Скажите кто-нибудь!

«Велю тебе, слуга, наперсник мой,
её ты вырой и снеси домой,
пускай она б в саду моем росла,
а без неё - и жизнь мне не мила!

Верней тебя я не знавал слуги,
её ты пуще глаза береги,
и днём, и ночью, и в мороз, и в зной.
Меня влечёт к ней силой неземной!»

Пан в грёзы погружён. За часом час,
слуга две ночи не смыкает глаз,
на третью - вышла полная луна,
решил он пана пробудить от сна.

«Проснись же, рыцарь! Чудо видел я,
по саду бродит лилия твоя,
вставай же, сударь! Знать, приходит срок,
не медли! Слышишь дивный голосок?»

«Жизнь коротка, наполнена тоской,
Росинка в поле, дымка над рекой…
Горячий луч прогонит дымку с рек,
Роса исчезнет… Мой прервётся век…»

«Нет! Не прервётся! Поклянусь я в том!
От солнца - буду я твоим щитом!
Мой замок оградит тебя стеной!
Я умоляю, стань моей женой!

И зажили с тех пор они вдвоём,
сынок родился, полной чашей – дом.
Казалось, их блаженству нет конца…
Но тут с указом шлёт король гонца.

Владыка пишет: «Завтра поутру
велю тебе явиться ко двору.
Нужда большая в тех, кто верен нам.
Не время укрываться по домам.

С женой простился рыцарь у ворот,
печален был – как знал, что горе ждёт:
«Коль не могу тебя оберегать –
оставлю за себя родную мать.»

Сыновней волей мать пренебрегла.
Была, знать, на невестку с внуком зла.
Восходит солнце – прочь, ночная синь!
«Сгинь, девка тьмы, и ты, приблудыш - сгинь!»


Вернулся пан, снискав почёт и честь.
Печальная его встречает весть.
Где лилия и где же юный сын?
Их больше нет. Он вновь совсем один.

«Ах, матушка! Проклятая змея!
Не угодила чем жена моя?
Моей ты жизни погубила цвет –
пусть для тебя погаснет божий свет!»

Но был не только Эрбен. Другие авторы тоже.


Леопольд СТАФФ
КОЛОДЕЦ

В раззолоченный полдень, сомлевший и сонный,
В дом стремится селянин. Пустеют равнины.
Лишь склоняется дева над топью бездонной
И с волнением смотрит в колодец старинный.

Смотрит в тёмную бездну и шепчет несмело
В глубину. Сердце рвётся, тревогой объято,
И скользит её шёпот по стенке замшелой,
С лёгким всплеском стремится в глубины куда-то.

На поклон отвечая, белесые тени
Глядя вверх, в тусклой тёмной воде замелькали,
И любовно в лицо ей глядят. И в смятеньи
Ускользают сквозь воду во тьму зазеркалья.

И бадью опускает девица неспешно,
Ждёт… Ныряльщики снова явились – с дарами,
Там цветы, что взрастали во мраке кромешном,
Самоцветов и слитков чудесное пламя!

Наполняют бадью. Всяк - шлёт знак непонятный.
Дева тянет бадью. В ней – о, дивное диво!
А дарители - в сумрак ушли непроглядный.
Дева скрылась… Селяне идут торопливо.

Отдохнули, к колодцу подходят напиться,
Но не шепчут - лишь громкий их смех раздаётся.
Ни ныряльщиков нету, ни странной девицы,
Ни сокровищ… В бадье – лишь вода из колодца.
Tags: переводы, польская литература, польская поэзия, чешская литература, чешская поэзия
Subscribe

  • В Александрии

    Шуршать там, конечно, уже почти что нечем. Но вот. Объясняю последнюю фразу поста - дело в том, что этим летом мы с Гошкой были в Петергофе, как…

  • Немного петергофских красот

    Побывали тут на днях в Луговом парке в Петергофе. Вообще - мой любимый парк. Да какой у меня нелюбимый, особенно осенью? Короче, парк прекрасен. До…

  • Земля непокоренных

    Моя статейка на дзен Земля непокоренных Я живу там, где был когда-то Ораниенбаумский плацдарм. Мы с этим выросли - и история изучения плацдарма…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments