merelana (merelana) wrote,
merelana
merelana

Categories:

Вспоминая ушедших поэтов


Мартемьянычу сегодня бы могло исполниться восемьдесят. Мог бы и дожить, и даже в здравом и трезвой. Ибо и с умом, и с памятью у него всегда было все в порядке.
До чего странно все же складывается жизнь после смерти. За то время, что нет Агеева, ушли и староста нашего ЛИТО Витя Поповичев, и любимая агеевская ученица Юля Хайрутдинова. Я имею в виду его сосновоборское литобъединение, потому что у него было еще одно, в Питере.

Агеев руководил нами недолго. Но мы его помним. Хотя в Сосновом Бору с памятью вообще плохо дело, у нас все и всё стараются забыть, потому что так удобнее. Даже в сравнении с соседними городами, где холят и лелеют паять о каждом более или менее известном человеке, как-то с городом связанным. У нас - стараются забыть, в особенности если это не физик, а лирик. Но есть и люди неудобные, которые забывать не дают. Это довольно трудно, поскольку главное направление в городе - массово-попсовое, что не раз декларировалось. И именно это не дает Сосновому Бору поддерживать тот темп, который сейчас задает когда-то захолустный райцентр Рамбов. А вся разница - отношение. У соседей "он талантлив, хотя и не такой, как все, бросать его нельзя", у нас - "он не такой, как все, хотя и талантлив, пусть валит". Собственно, чисто российское отношение, возведенное в превосходную средмашевскую степень - мы уже обогатили талантами тот же Рамбов, Кронштадт, Петергоф и Красное Село и многократно Питер. Но это другая история, я сейчас готовлю сравнительный материал, речь в нем пойдет в том числе и о литературных делах.

Я об Агееве тут писала несколько лет назад - отрывочные воспоминания. Стихи его оказалось найти непросто - помнится, я уже пыталась это делать, в свое время даже сборник его отсканировала и куда-то выложила - вот бы вспомнить. куда. Но нашла статью Константина Кузьминского про сборник "То время - эти голоса". Отрывок и размещаю. Собственно, статьи та немного - кое-какие замечания про стихи.

Как я сама отношусь сейчас к стихам того времени - агеевским и других? Я не знаю. Правда, не знаю. Эстетика полностью изменилась - и общая, и моя. Она просто другая, вот и все. А Агеева я всегда буду вспоминать с благодарностью.


Взято тут
http://kkk-pisma.ru/ageev.htm
АГЕЕВ. ЕЩЁ ОДНА «СУДЬБА ПОЭТА»...
«сборник» ТО ВРЕМЯ – ЭТИ ГОЛОСА майи борисовой искал долго но тщетно...
пока не прислал мне СВОЙ экземпляр – толик домашёв...
где я нашёл, наконец (с запозданием на 1957-2000-е? – лет) – РАННЕГО Агеева...
привожу – по книге – «до»-печатного и «после»...

Леонид АГЕЕВ
Первый раунд

Были «лишние люди»... Было «потерянное поколение» Ремарка... Было...
Был заданный себе однажды вопрос:
«А из какого поколения ты?. Как его нарекут, если такому суждено случиться, потомки?»
Находился и ответ: «Я из поколения «детей войны», тех самых, родившихся незадолго перед началом Великой Отечественной...»
На пятом десятке всплыло и утвердилось новое – не то чтобы более точное, а просто иного плана понятие: обманутое поколение; я – из поколения обманутых...
Осознанию первого обмана помог XX съезд.
О культе и репрессиях говорили и раньше, до съезда; настойчивее – после 1953 года.
Мне и двадцати не было. Молодо-зелено, но не настолько, чтобы, наслушавшись таких – чаще полушепотом – разговоров, не добраться до материалов всех съездов ВКП(б) и не сравнить, с карандашом в руках, в первую очередь – списки руководящих органов партии,
избранных XVI и XVII съездами...
Обман оказался жестоким: с детства тебе рассказывали сказку о самом добром, самом мудром, самом заботливом... отце-вожде-учителе...
– он же, оказывается, был совсем не таким: нехорошим, по меньшей мере, был человеком, а скорее всего – настоящим злодеем.
Услышать сказанное Хрущевым на XX съезде я был готов. К 1957 году Сталин для меня умер вторично. Труп я сжег, прах – развеял. Хрущевский, брежневский обманы были впереди...


ОБВАЛ В УГОЛЬНОЙ ШАХТЕ

Всей массой тел чернокожих,
всей силой рук,
ног –
ломились к забою мы,
очень ломились,
и все же
труд оказался не впрок...
Прорвались и, тела ощупав,
сели, выдохшись до нутра.
... Четыре тяжелых трупа
вынесли на-гора.
Положили, дыша надсадно.
Сбился в круг шахтерский народ,
и не верилось самым задним –
пробирались они вперед,
пробирались и каски
свои
с голов опущенных стаскивали...
Виноватых не было вроде,
но была вина,
и она,
отыскав нас на скорбном сходе,
рядом встала – черным-черна.
Да...
И все-таки не успели...
Да...
И взгляды со всех сторон...
Как виновные в самом деле,
так ушли мы.
Мы спать хотели,
досмотрев самый страшный сон...

1955


Агеев, «до-печатный» (но – читавшийся, вслух):

* * *

Упорно правда голая
стояла на ветру.
«Я – женщина, я – гордая,
без вас я не помру.
А без меня товарищам –
уха из петуха!
Несите женам алчущим
российские меха!
Меня одеть не пробуйте,
одеть меня – убить!
Как в пропасти, как в проруби,
как в топке загубить...» –
Ее –
писатель – гордую –
сажал в свое авто,
в пустом лесу за городом,
не сняв с себя пальто,
на откидных сидениях
насиловал с трудом
и стуже на съедение
выталкивал потом.
Но возвращалась – голая –
и шла по мостовым,
подняв высоко голову, –
по людным и пустым,
на перекрестке – голая –
вставала, не таясь:
«Я – женщина, я – гордая,
моя сильнее власть!..» –
Ее –
братья-политики
вели под локотки
за стены монолитные,
за хитрые замки,
давали чай с малиною
и кофе с коньяком,
горчичники – на спину ей,
а в душу – шепотком:
«У нас житье не скудное,
останься, оцени...» –
И одеялом кутали
багровые ступни...
Но, отвергая торжище, —
кидалась на панель,
на сломанных, на стонущих
тащилась сквозь метель,
на перекрестке – голая –
твердила речь свою:
«Я – женщина, я – гордая,
все будет – как велю!»

1956


ОКРАИНА

Здесь избы и дома старинны –
кот на крыльце, герань в окне.
С получки тонут здесь мужчины
в дешевых бабах и вине.
Летят в сельмаг и из сельмага
всегда охочие «гонцы»,
примагазинная дворняга
кропит задорно на венцы.
... Шла женщина – лицом к закату,
по грязи волоча платок.
«Куда ты сгинул тут,
куда ты
запропаститься, леший, мог?!
В какой избе, в котором доме,
на чьей занюханной печи –
голодный клоп, лютуя, донял,
пригрели камни-кирпичи?!
Отдай законного, шалава!
От краденого –
откажись!
Тебе – недолгая забава,
а мне – какая еще жизнь
без лютого, без проклятущего?..
Глаза не видели б его!
С похмелья злющего,
убойно бьющего,
но... моего!
Но – моего...»

1956


МАРТ 1953-го

Единая трагическая сцена
промерзших улиц, скверов, площадей.
Под крыльями усталыми Шопена –
тяжелое безмолвие людей...
Казенная фуфаечка смешная
да брюки «клеши» чертова сукна...
Шел человек,
спешил, не поспешая,
тащил бутылку легкого вина.
Весенний –
от бородки неопрятной
до четко пританцовывавших ног,
веселый –
он веселости не прятал,
и не хотел, и, видимо,– не мог...
Густой плевок в заплаканные лица!
На рану – ковш кипящего свинца!
Заклятый враг,
пришедший поглумиться
в мой дом, осиротевший без отца...
Бил я не многих. И всегда – за дело.
Отпустятся грехи – невелики.
Но то
со стуком рухнувшее тело...
Но те очки –
толпе под каблуки...

1957


ВСТРЕЧА ПОЭТОВ С 1937 ГОДОМ

Лежал их путь – трагичен и короток.
Они не знали –
будет ли, как было...
А им еще глядеть из-за решеток,
а им еще точить в Сибири пилы.
Еще они друг другом не любимы,
осмеяны, зашучены друг другом.
По-мелкому спесивы и ранимы,
пока еще не пайкой, а досугом
делясь,
бранятся шумно из-за строчек
и пьют, во славу общую, спиртное.
А им –
рабами выкормышей волчьих –
одно на всех
большое и тупое
бревно
тащить на окрик паровоза...
Они еще побриты...
И одеты –
по моде...
И – при женщинах... И в позах
героев – из богемной оперетты.
Они не знали –
будет ли, как было...
Нагруженные хмелем и стихами,
про время вспоминали с петухами
и, кофе отрезвляюще-постылый
глотая залпом,
подымались вяло,
шли к вешалке походкою неверной.
А будущее их
уже стояло,
примкнув штыки, за тоненькою дверью.

1957


В ЖЕНСКОМ СТРОИТЕЛЬНОМ ОБЩЕЖИТИИ

Пятерка к пятерке –
скидывались
и
за сладким, за горьким –
«Чья очередь-то?..» – шли.
Обильно приносили,
ставили на стол,
в стаканы светло-синие
вливали грамм по сто...
Сползала с плеч усталость,
склонялся к взору взор.
И так уж получалось –
сужался разговор.
И так уж выходило:
во ржи, в глухом овсе,
на сеновалах стылых –
обманутые все.
Недолгою, неверною,
горючей, горевой,
единственною, первою –
и не было второй.
... На койках общежитий,
в прорабских закутках...
«Подруги, плесканите!
Спекается в грудях!..»
Над крышами зависшей
луны прищур – в окно,
кончается девичник –
прикончено вино.
Не рано и не поздно –
суббота в облаках.
... Во сне любимый позван,
во сне – обласкан как!..

1959



Агеев... ещё вроде не член СП, но уже...
выгоревший-отгоревший...

ГИМН БЕЗВКУСИЦЕ

Увы, лишен я вкуса
во всем и вся подряд...
Еде
любого вкуса,
любых кондиций
рад.
И впрямь, не все равно ли
что каша, что банан,
и сколько в супе соли,
и – бык или баран?..
Съедобно все съестное –
живот бы не был пуст.
Из влаг
ценю спиртное –
за градус, не за вкус.
Воспитывают яро
меня со всех сторон:
то
галстук слишком ярок,
то цвету глаз не в тон.
Мной польза хулахупа
не понята пока,
предпочитаю глупо
чарльстону трепака.
Люблю
неярких женщин,
неласковых детей,
люблю простые вещи
топорных кустарей.
Нахалов – беспардонных,
нехитрых дураков,
барбосов – беспородных,
беспаспортных котов.
Люблю вралей – волшебных,
поэтов – чумовых,
художников – ущербных,
Бетховенов – глухих!..
Насквозь безвкусный малый
гуляет по стране!
Немного,
но немало вокруг
подобных мне.
Безвкусен я, безвкусен...
И застрахован тем:
ну кто ж меня укусит –
невкусного совсем?!

1960


* * *

Е.Шварцу

Последний мрачный гражданин
был в черное одет.
Толпою люди шли за ним,
смеялись хором вслед.
Последний мрачный человек
тот город покидал,
в лицо летел веселый смех,
и ветер хохотал.
Пропал за белой пеленой
угрюмый гражданин.
Прощальный хохот – за спиной,
прощальный свист – над ним...
И тут
сам главный весельчак,
шутейных мастер дел,
не отчего, а просто так –
вздохнул и помрачнел.
Стоят вокруг весельчаки,
расплывшись до ушей,
но неподвижны их зрачки,
и смеха нет уже.
Стоят и силятся понять,
и не поймут никак,
кого ж теперь им осмеять –
ведь каждый – весельчак!
И, озабоченный ничем,
сам главный шел в кино.
И постепенно стало всем
нормально-несмешно...

1962


ЯВКА ОБЯЗАТЕЛЬНА

А кони все скачут и скачут,
А избы горят и горят...
Наум Коржавин

1

Подполковники милиции...
И советники юстиции...
Над столом «Казбека» дым...
Человек не дрейфить силится
и стихи читает им.
Он, сюда повесткой вызванный,
должен снова убедить,
что
все мысли его – вызнаны,
что не кличет он беды
на родимое правительство,
на родной советский строй,
а особо – на провидца,
на того, кто всей страной
обожаем...
Подполковники
и советники молчат.
На закатном подоконнике
глобус пламенем объят...

2

... Дочитать –
с мольбою: верьте!
Дохрипеть – не онеметь!
До слезы
глаза
на двери
кабинета –
не смотреть
заставляя...
Повезет ли,
как тогда... и как тогда?..
Невезучих – были сотни,
где они?
«Иных уж...» Да.
... Словно мышь из мышеловки,
выпускался он в Москву.
В первой встреченной столовке
водку пил, жевал жратву,
наливался теплым чаем,
клал под блюдечко рубли...
Разморожен,
беспричален –
уходил
и шел, как шли
рядом тысячи.
И только
что-то в теле пело тонко,
что-то саднило во рту!
Про советников юстиции,
подполковников милиции
(как в студентах – на ходу!
как в семнадцать лет – запоем!)
он стишата «выдавал»,
и боялся их запомнить,
и к утру не забывал...

1962

... а это – «уже», гм...

* * *

А живая вода зацветала
тем пронзительным тинистым цветом.
На нее мы смотрели устало
и думали только об этом:
живая вода зацвела –
веселые наши дела!
О как долго ее мы искали,
как упорно –
и не находили.
Мы обшарили долы и скалы,
стали лысыми мы и седыми,
и здесь вот,
в ладони земли,
сегодня нашли...
А она зацветала,
живая вода,
жить без пользы устала,
ждать устала – отыщем когда...
Что ж мы скажем
пославшим когда-то
нас – от плуга и жатки – за нею?
Что,
вернувшись к поникшим пенатам,
на вопросы ответим немые?
Нелегко умирать,
вероятно,
если даже – за веру в идею,
легче ли
на пороге заката
убедиться впервые,
что живая
лишь в сказке жива,
донести этой правды слова?!
Ложь во благо,
приди к нам на помощь!
Мы вернемся и скажем:
«Простите!
Мы устали, близка наша полночь,
пусто в нашем разбитом корыте.
Мы по чести вершили свой труд...
Снаряжайте детей наших –
пусть
за живою водою идут..

1962


ЮНОСТЬ ФЭЗЭУШНАЯ

В субботу
мы трудились в бане.
Гурьбой влезали на полок,
исхлестывали, изрубали
себя
и вдоль и поперек.
Мы причащались пеной нежной,
добрел наш нрав,
светлела мысль,
и становилась легкой негой
недельная
усталость мышц.
Нас охлаждал предбанник пивом,
сквозящим в щели холодком...
Потом всем «банным» коллективом
мы заходили в гастроном...
Любви нас женщины учили,
растаскивали за собой.
Что за кудрявые кадрили
крутили мы на мостовой!
О нас:
«Ах, как они испорчены!» –
ворчали склочник и добряк.
Так становились мы рабочими.
Вернее,
нам казалось –
так.

1962


* * *

В брюках старых, но не рваных,
в пиджаке, в рубахе потной,
Иванов Иван Иваныч
возвращается с работы.
На углу, сойдя с трамвая,
покупает он газету:
за едой, за чашкой чая –
побродить по белу свету;
растянувшись на диване,
забивать голы в ворота,
в фельетоне
в рог бараний
поделом согнуть кого-то...
Дочитает терпеливо
о разводе, о погоде,
а потом неторопливо
к телевизору подходит,
и включает, и ложится,
и глядит, не засыпая,
на доярок круглолицых,
на детишек, на Чапая...
Выключает ровно в десять –
к десяти берет зевота.
Скажет сын: «Ты, папа, деспот!»
Деспот скажет: «Спать охота...»
И с подушки, и с дивана –
на подушку, на кроватку...
Утром встанет рано-рано,
бодро сделает зарядку,
что-то съест,
напьется чаю,
спрячет сверток с бутербродом,
и – к трамваю, и – к трамваю,
и – к заводу, и – к заботам...
В брюках – старых, но не рваных,
при дымящей сигарете.
Хорошо Иван Иваныч,
хорошо живет на свете!

1962


* * *
Посреди ночной печали
рак тихонько засвистел.
А когда
все услыхали,
признаваться не хотел.
Возражал, шурша усами,
лез в нору, клешней звеня:
«Это вы свистели сами!
Не валите на меня...»
Все ему: «Не отпирайся!
Ждали мы три тыщи лет!»
Все ему: «С норой прощайся –
выползай на белый свет!»
Только
рак молчал, не слушал,
в черноте норы исчез,
не краснея,
плюнул в душу,
отравил весь интерес...
И наверно,
в самом деле
свистнул кто-то, а не рак:
так услышать все хотели,
ждать устали так...

1962


* * *

Я пришел к жене солдата...
Вот его портрет усатый,
а вернее – жидкоусый,
восемнадцати годов.
Парень крепкий, парень русый,
из породы добряков.
Вот –
к его портрету тесно –
и ее портрет: невеста,
золотой покос волос.
Им со свадьбы до повестки
месяц вместе не спалось...
Далеко сегодня служит первогодок,
ставший мужем
прежде,
чем мужчиной стать.
Нянчит личное оружье,
любит письма получать...
... Не волна волну, бывало,
в озлоблении сшибала,
о гудящий борт круша, –
так, изверившись, стонала
в душном кубрике душа.
Каменел мой дальний берег...
«Не открытых – нет Америк:
ничего не брать всерьез!
Никаким слезам не верить –
море солоно без слез...»
... Угощаюсь терпким чаем.
Не мрачней, жена чужая!
Чай с брусникой – благодать!
Не тебя я осуждаю –
сам себя боюсь предать...

1963


* * *

Ты роди мне сына Ваню,
изгрустился я по сыну.
Буду с ним ходить я в баню,
будет он тереть мне спину.
Ты роди мне Ваню-сына,
станет он бедою школы:
от бровей до пяток – синий, (сильный? – ККК)
до бровей от пят – веселый.
Ты роди мне чудо-юдо,
пусть он также любит женщин,
я бранить его не буду –
не поможешь сумасшедшим.
Пусть меня облепят внуки,
словно пчелы – мед столетний,
да не помер бы со скуки
я – Агеев предпоследний.
Ты роди мне сына Ваню...
Он мне гроб – как дом – построит,
он землей меня завалит,
он травой меня укроет.
Не зову я с неба манну,
не хочу я жизни сытной,
а хочу я сына Ваню,
а зову я Ваню-сына...

1964


ДИЛЕММА
Шутейное

«Ну оратор! – трясли бородами.–
Ну писака, болтун, ветрогон!..»
Лбами бычьими воздух бодали:
«Не пущать трепача в наш загон!»
Убеждать твердолобых обрыдло,
спертым духом трахеи сожгло...
И однажды –
как будто отбрило:
в горле спазмы
и – к черту стило!
Ничего нет приятней молчанья –
в шуме леса... в забвенье травы...
над стаканом семейного чая...
вдалеке от вселенской молвы.
Но молва никому не спускает,
ищет явных и мнимых обид.
«Во, молчит! Во, молчун!!! А какая
подоплека? Не зря ведь молчит...»
И молва выползала за грани...
Плюнул. Дрогнул –
купил саксофон:
не молчит, не глаголет –
играет,
хоть и начисто слуха лишен.

1969


СУДЬБА

1

А.Г.<ородницкому?>

Какие там круглые даты?!
Когда ты за сорок забрел,
они тебе все – угловаты,
на ссадины – крепкий рассол.
... Ребенок, потомок, наследник
не кошенных веком страстей,
владелец фантазий несметных,
пороков своих казначей –
ты в море забав неизбывных
нырял с недоступных нам скал,
ты плавал на мутных глубинах,
запретного дна доставал.
При каждой удаче ликуя
и жаждая новых побед,
раскручивал скорость такую,
каких на спидометрах нет.
Воздев кулаков своих гири,
расхрупав и сплюнув печать,
о том говорил,
что другие
боялись и в мыслях держать.
Ты был в лицедействе искусен:
на взгляд – простодушен и лих,
других убеждал, что не трусил,
а трусил не меньше других.
Но билось
в мистерии этой
такое страстей естество,
что
времени доброй приметой
казалось твое торжество...
Каких только дел и деяний
нет в списке твоем послужном!
И есть ли судьба окаянней –
увязнув, остаться в былом?..

2

Кто выдумал круглые даты?!
Здесь круглый – лишь стол,
да за ним
округлые гости распяты
на стульях – едой и спиртным.
Дежурные гости – в дремоте,
им пресен, хозяин, твой вид.
Театр – на бессрочном ремонте,
гниет под дождем реквизит.
Страстей отшумевших
покосы
асфальт задушил и бетон...
Поминки!.. Растерзан,
разбросан по скатерти
бывший лимон:
он высосан, выжат,
и скоро –
с объедками –
в мусорный бак!
Ты нюхаешь желтую корку,
смакуешь заморский табак.
Буянил, не зная запрета,
весь выгорел, все превозмог...
Всего отбоялся...
И это –
твой самый последний порок.

1970


* * *

Скучно глядя на окна и стены,
на рисунок лепной потолка,
в это утро свое
постепенно
возвращаешься
издалека...
Неуклюже смещенная мебель,
плащ, висящий на ручке дверей.
Суетясь,
что-то мелет и мелет
человек под венцом бигудей.
Незнакомое – как все знакомо!
Никакого смущенья в крови...
Ветхий кодекс высоких законов
освистали давно соловьи.
Предрассудков забытая залежь
отмирает в седом серебре...
Все условней
любви изменяешь,
все бесспорней и глубже –
себе.

1970



РЕПОРТАЖ

Чин министерский, награду вручив,
тотчас же отбыл в столицу.
В счет премиальных
решил коллектив
в складчину повеселиться.
Выпив чайку – по одной, по второй,
возговорили витии:
каждый сегодня – немного герой,
тянется в передовые...
Быть бы пирушке – в числе рядовых,
в памяти стершихся живо,
если б не женщины,
если б не их,
умниц,
инициатива...
От удалых в болтовне мужиков
не ожидая подмоги,
потанцевать –
сорвались с постромков,
веселы и легконоги.
Статус и стиль поведенья забыв,
дергались друг перед другом,
под погоняющий тело мотив –
парами мчались и цугом...
Но:
и расхристанной музыки власть,
и заводную пружинность –
страсть заслоняла,
исконная страсть,
истовость и одержимость.
Кухня? Работа?
Забот винегрет?
Ужас – а вдруг Хиросима?..
За пеленою столетий и лет
женщина
неугасима!..
Не сочетаются – зренье и слух,
давят сознанье мужское:
это ли наша бабуся – главбух?!
Эта ли – киснет в месткоме?!
«Муж надоел, а начальничек стар!
В поле некошены травы...
Зря укатил министерский гусар,
поторопился, кудрявый!..»

1970
Tags: краеведение, литература, ссылки, статьи
Subscribe

  • Вот чего нашли

    Бородино, 1992 год. И сейчас мы уже знаем продолжение романа, а в некоторых случаях - и окончание... Жизнь все-таки куда круче самых интересных книг.…

  • В Александрии

    Шуршать там, конечно, уже почти что нечем. Но вот. Объясняю последнюю фразу поста - дело в том, что этим летом мы с Гошкой были в Петергофе, как…

  • Картины на городских улицах

    "Горгону! нежно люблю. Молодцы ребята, и город наш стал ярче и интереснее, когда они взялись за дело. Космически-военная тематика - окраина…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments