merelana (merelana) wrote,
merelana
merelana

Categories:

Чуток богемской готики

Новый перевод. Вариант, вероятно не окончательный - больно уж здоровенная баллада. Но правки, скорее всего, будут чисто редакторские - хотя не исключено, что в нескольких местах придет в голову что-нибудь глобаольное.

Карел Яромир ЭРБЕН
1811-1870

СВАДЕБНЫЕ РУБАШКИ

Одиннадцать, но сна всё нет:
лампадка льёт свой тусклый свет,
горит – и видится ясней
скамейка для молитв под ней.

В светёлке низкой – тишина,
на стенке – Дева, и она
с Младенцем – словно дивный сон,
как будто роза и бутон.

И панна - молится, поди,
сложила руки на груди,
склонив колени, в поздний час
с Заступницы не сводит глаз.
Из глаз, наполненных тоской,
слезинки катятся рекой,
срываясь, капают на грудь.
Ей от рыданий - не вздохнуть.

«Ах, где мой батюшка родной?
Под травкой, что свежа весной.
А матушка? Жила-была -
да рядом с батюшкой легла.
Бог взял дитём сестру мою,
а старший брат – погиб в бою .»

«Жених унёс мою печаль,
мне жизни за него не жаль,
но в край чужой ушёл мой свет,
уехал прочь – и нет как нет.
Сперва вещички собирал,
потом мне слезы утирал:

«Ленок посей ты по весне,
всё время думай обо мне.
В год первый будешь прясть ты нить,
ткать – на второй, затем белить,
на третий год – рубашки шить.
А как сошьёшь – тогда и срок -
из руты выплести венок".

"Тружусь, не покладая рук -
рубашки сложены в сундук,
уже и рута отцвела,
но друга жду я, как ждала,
он где-то в дальней стороне,
исчез, что камень в глубине.
Прошло три года – где он есть?
Да жив ли милый мой? Бог весть…

Заступница! Ты всех сильней,
верни мне радость прежних дней,
с чужбины милого верни,
о нём я думаю все дни,
верни – ведь он в чужом краю,
а нет – так жизнь возьми мою!
Прекрасен он, как вешний цвет,
а без него не мил мне свет.
Святая Дева! Мать любви!
Утешь нас и благослови!"

Икона шевельнулась – ах!
Девицу пробирает страх,
лампадка задрожала вдруг,
и тусклый свет её потух.
Быть может, налетел сквозняк.
А может, в том - зловещий знак.

Чу! Там шагов знакомый звук,
затем в окошко – тук-тук-тук!
«Ты спишь иль нет? Пришёл мой срок -
я и забрёл на огонёк.
Что делаешь в столь поздний час?
Ты ждёшь ли? Помнишь мой наказ?
Или огонь любви погас?»

«Господь с тобой… Ты – свет в окне,
ты – и в молитвах, и во сне,
и в чужедальние края
к тебе неслась душа моя!»

«Молитв не надо. Встань, иди,
там светит месяц, погляди,
вставай скорей, пойдем со мной,
пришёл я. Будь моей женой!»

«О Господи. Ведь там темно.
от ветра дребезжит окно,
глухая ночь кругом, смотри.
Нет сил идти. Дождись зари!»

«Ночь – словно день, а день – как ночь,
днём сплю – и сон не превозмочь!
Пока рассветный тих певец,
с тобой пойдем мы под венец.
Вставай! Во тьме и в тишине
женою нынче станешь мне!»

… Ночь. Сладко спит честной народ,
лишь месяц в небесах плывёт,
в деревне – тишина и тьма,
лишь ветер ломится в дома.

Они гуськом идут во мрак,
она – за ним, за шагом шаг.
Завыли псы во всех дворах,
как будто чуя смертный страх.
Всё выли, выли так во мгле -
знать, быть покойнику в селе.

«О, что за ночь! Чиста, светла,
из гроба мёртвых подняла.
Коль выйдет труп из темноты -
не испугаешься ли ты?»

«Боюсь? Чего? Ты здесь, сейчас,
Спаситель с нас не сводит глаз,
я вот о чём хочу узнать:
отец твой жив-здоров? А мать?
Скажи скорее, не тяни –
невестке рады ли они?

«Ты любознательна весьма.
Пойдём! Увидишь всё сама.
Спешим, спешим! Подходит срок!
Скорей, родная! Путь далёк.
Что правой держишь ты рукой?»
«Мой требник – с ним в душе покой».

«Да выбрось! Ноша тяжела -
на плечи давит, как скала,
шаг станет легче – брось давай,
да от меня не отставай!»

Молитвенник схватил – да в пыль!
Глядь – просвистели десять миль.

Тропа вела до самых туч,
средь пущ лесных и горных круч,
над глушью девственных лесов,
над воем одичалых псов,
и филин ухал им вослед;
примета? хуже нет примет.

Они гуськом идут во мрак,
она – за ним, за шагом шаг.
Путь по камням да по шипам –
нелёгок девичьим стопам,
а ноги белые идут,
кровавя камни там и тут.

«О, что за ночь над головой!
Все вместе – мёртвый и живой,
коль выйдет труп из темноты -
не испугаешься ли ты?»

«Боюсь? Чего? Ты здесь, сейчас,
длань Божья защищает нас.
Мой милый! Знать хотела б я -
а хата хороша ль твоя?
Там радостно ли будет нам?
И далеко ли Божий храм?

«Ты любознательна весьма.
Увидишь нынче всё сама.
Спешим же! Наш подходит срок!
А путь наш всё еще далёк.
А что за пояс прибрала?»

«Да чётки я с собой взяла».

«Ах, эти чётки, вижу я,
Тебя обвили, как змея,
Орешков нитка стиснет грудь,
бросай, спешим – наш долог путь».

Он вырвал чётки – да и в пыль,
глядь – просвистели двадцать миль!

Вот вниз дорога их ведёт,
среди долин, лугов, болот,
и видят меж трясин они -
трепещут синие огни,
как девять пар проходят, чтоб
снести к пещере чей-то гроб.
И жабий хор со всех сторон
гремит, как погребальный звон.

Они гуськом идут во мрак,
она – за ним, за шагом за шаг.
И путь девичий с пыткой схож –
осока ранит, будто нож,
и папоротник стал вдруг ал,
а прежде зеленью сиял.

«О, что за ночь! Чиста, светла,
живых к могилам привела.
Среди могильной темноты -
не испугаешься ли ты?»

«Боюсь? Чего? Ты здесь сейчас,
хранит Господня воля нас,
но не спеши так, погоди –
как будто нож в моей груди,
не гнутся ноги, милый друг,
позволь перевести мне дух!»

«О промедленьи не моли,
терпи, ведь мы почти пришли.
Ждут гости – мёд да пиво пить,
и мчится время во всю прыть.
Я шеи не видал нежней,
но что же там висит на ней?»

«Там крест, что мать надела мне»

«Крест золотой – будь проклят он,
там лезвия со всех сторон!
Крест ранит грудь, колюч и жгуч,
брось – станешь птицей между туч!

Сорвал он крест с неё – и в пыль.
глядь – просвистели тридцать миль.

Пришли в долину, наконец,
высокий там стоит дворец
в сто окон, каждое – что щель,
шпиль колокольни… Вот и цель.

«Ну вот мы у моих дверей.
Что видишь ты? Скажи скорей»

«Ах, Боже правый, тут костёл?»

«Нет, в замок свой тебя привёл».

«Тут кладбище? Кругом кресты…»

«Нет, сад мой, дивной красоты!

Взгляни в глаза мне – час пришёл,
да прыгай через частокол!»

«Постой… Твоё дыханье – яд,
суров разгневанный твой взгляд,
и ярость источает рот,
а сердце – твёрдое, как лёд!»

«Не бойся, панна, ничего,
тут вдосталь у меня всего,
есть мясо, только крови нет,
впервые будет кровь, мой свет!
А что в руке за узелок?»

«Рубашки к свадьбе сшила в срок».

«Не нужен весь твой скарб льняной!
Возьмём всего лишь по одной».

Хвать узел! Громко хохотнул
да на могилу зашвырнул.
«Взгляни, не бойся – час пришёл,
да прыгай через частокол!»

«Ты шёл да шёл передо мной
и вёл дорогою дурной,
ты путь указывал в ночи -
так первым и перескочи!»

Он и не думал про обман;
прыг! – и внутри ограды пан,
скакнул он вверх сажен на пять,
а вот и вовсе не видать.
Мелькнул лишь белый балахон,
и - с глаз долой, из сердца вон.
Она - укрытие нашла,
чтоб страшный гость не сделал зла.

Часовенка невдалеке,
снаружи дверь не на замке,
зато внутри задвижка есть –
спасёт девичью жизнь и честь.
В клетушке скромной окон нет,
льёт месяц в щели тусклый свет.
прочна, хоть и стара на вид,
а на доске мертвец лежит.

И вдруг снаружи – тарарам,
свист, вой да топот, шум да гам,
загробная взбесилась рать,
и начинает распевать:

«В могилу плоть уйдёт в свой срок,
ногиб, кто душу не сберёг!»
Молотят в двери – бух да бух!
Пришёл за девой грозный друг:
«Вставай скорей, мертвец, вставай,
да живо двери открывай!»

Мертвец, заслыша разговор,
глаза открыл, глаза протёр,
и огляделся, удивлён,
как будто стряхивая сон.

«О Боже! Помоги же мне,
не дай попасться сатане!
Лежи, мертвец, и не дыши,
молюсь за упокой души».

Мертвец закрыл глаза опять
И вроде продолжает спать.

Но вновь молотит – бух да бух!
в дверь ломится жестокий друг:
«Вставай скорей, мертвец, вставай,
да живо двери открывай!»

Заслышав шум и грозный крик,
мертвец очнулся в тот же миг,
и, приподнявшись над доской,
к задвижке тянется рукой.

«Над всем – одна Господня власть!
не дай же, Боже, мне пропасть!
Хочу, покойник, чтоб ты лёг -
И да пребудет с нами Бог!»

Мертвец закрыл глаза опять
и вроде продолжает спать.

Но снова в двери – бух да бух!
у панны гаснут взор и слух,
«Встань, мёртвый! Долг исполни свой
и мне отдай её живой!»

Бедняжке, знать, пришёл конец –
поднялся в третий раз мертвец,
и повернулась голова
к девице, что едва жива.

«Заступница! Не оставляй!
вступиться Сына умоляй!
На грешном я была пути,
мои грехи мне отпусти.
Святая Дева! Мать любви!
спаси от зла, благослови!

Чу! Время-то, видать, к заре -
петух проснулся на дворе,
а вслед за ним - давай орать
во всём селе петушья рать.


Мертвец, что встал, лишился сил,
и снова лёг – как тут и был.
Чудовищ разогнал рассвет,
шум стих, дружка – простыл и след.

А утром тот, кто шёл в костёл,
разрытый холмик там нашёл
и гроб пустой. Ужасный вид!
В мертвецкой – девушка лежит,
а что ни крест – там не цветок,
рубашки новой лоскуток.
______
С тобой могла стрястись беда,
могла бы сгинуть без следа,
но в вере ты была тверда.
Когда б не распознала зло,
всё по-другому быть могло:
вместо рубах лежпла б ты
раздёрнутой на лоскуты!

Svatební košile

Již jedenáctá odbila,
a lampa ještě svítila,
a lampa ještě hořela,
co nad klekadlem visela.

Na stěně nízké světničky
byl obraz boží rodičky,
rodičky boží s děťátkem,
tak jako růže s poupátkem.

A před tou mocnou světicí
viděti pannu klečící:
klečela, líce skloněné,
ruce na prsa složené;
slzy jí z očí padaly,
čelem se ňádra zdvihaly.
A když slzička upadla,
v ty bílé ňádra zapadla.

„Žel bohu, kde můj tatíček?
Již na něm roste trávníček!
Žel bohu, kde má matička?
Tam leží — podle tatíčka!
Sestra do roka nežila,
bratra mi koule zabila.

Měla jsem, smutná, milého,
život bych dala pro něho!
Do ciziny se obrátil,
potud se ještě nevrátil.
Do ciziny se ubíral,
těšil mě, slzy utíral:
„Zasej, má milá, zasej len,
vzpomínej na mne každý den,
první rok přádla hledívej,
druhý rok plátno polívej,
třetí košile vyšívej:
až ty košile ušiješ,
věneček z routy poviješ.“

Již jsem košile ušila,
již jsem je v truhle složila,
již moje routa v odkvětě,
a milý ještě ve světě,
ve světě šírém, širokém,
co kámen v moři hlubokém.
Tři léta o něm ani sluch
živ-li a zdráv — zná milý bůh!

Maria, panno přemocná,
ach budiž ty mi pomocna:
vrať mi milého z ciziny,
květ blaha mého jediný;
milého z ciziny mi vrať —
aneb život můj náhle zkrať:
u něho život jarý květ —
bez něho však mě mrzí svět.
Maria, matko milosti,
buď pomocnicí v žalosti!“

Pohnul se obraz na stěně —
i vzkřikla panna zděšeně;
lampa, co temně hořela,
prskla a zhasla docela.
Možná, žeť větru tažení,
možná i — zlé že znamení!

A slyš, na záspí kroků zvuk
a na okénko: ťuk, ťuk, ťuk!
„Spíš, má panenko, nebo bdíš?
Hoj, má panenko, tu jsem již!
Hoj, má panenko, co děláš?
A zdalipak mě ještě znáš,
aneb jiného v srdci máš?“

„Ach můj milý, ach pro nebe,
tu dobu myslím na tebe;
na tě jsem vždycky myslila,
za tě se právě modlila!“


„Ho, nech modlení — skoč a pojď,
skoč a pojď a mě doprovoď;
měsíček svítí na cestu:
já přišel pro svou nevěstu.“
„Ho, nech modlení — skoč a pojď,
skoč a pojď a mě doprovoď;
měsíček svítí na cestu:
já přišel pro svou nevěstu.“

„Ach proboha, ach co pravíš?
Kam bychom šli — tak pozdě již!
Vítr burácí, pustá noc,
počkej jen do dne — není moc.“

„Ho, den je noc, a noc je den —
ve dne mé oči tlačí sen!
Dřív než se vzbudí kohouti,
musím tě za svou pojmouti.
Jen neprodlévej, skoč a pojď,
dnes ještě budeš moje choť!“

Byla noc, byla hluboká,
měsíček svítil z vysoka
a ticho, pusto v dědině,
vítr burácel jedině.

A on tu napřed — skok a skok,
a ona za ním, co jí krok.
Psi houfem ve vsi zavyli,
když ty pocestné zvětřili;
a vyli, vyli divnou věc:
žetě nablízku umrlec!

„Pěkná noc, jasná — v tu dobu
vstávají mrtví ze hrobů,
a nežli zvíš, jsou tobě blíž —
má milá, nic se nebojíš?“

„Což bych se bála? Tys se mnou,
a oko boží nade mnou. —
Pověz, můj milý, řekni přec,
živ-li a zdráv je tvůj otec?
Tvůj otec a tvá milá máť,
a ráda-li mě bude znáť?“

„Moc, má panenko, moc se ptáš,
jen honem pojď — však uhlídáš.
Jen honem pojď — čas nečeká,
a cesta naše daleká.
Co máš, má milá, v pravici?“
„Nesu si knížky modlicí.“

„Zahoď je pryč, to modlení
je těžší nežli kamení!
Zahoď je pryč, ať lehce jdeš,
jestli mi postačiti chceš.“

Knížky jí vzal a zahodil,
a byli skokem deset mil.

A byla cesta výšinou,
skalami, lesní pustinou;
a v rokytí a v úskalí
divoké feny štěkaly;
a kulich hlásal pověsti:
žetě nablízku neštěstí. —

A on vždy napřed — skok a skok,
a ona za ním, co jí krok.
Po šípkoví a po skalí
ty bílé nohy šlapaly;
a na hloží a křemení
zůstalo krve znamení.

„Pěkná noc, jasná — v tento čas
mrtví s živými chodí zas;
a nežli zvíš, jsou tobě blíž —
má milá, nic se nebojíš?“

„Což bych se bála? Tys se mnou,
a ruka Páně nade mnou. —
Pověz, můj milý, řekni jen,
jak je tvůj domek upraven?
Čistá světnička? Veselá?
A zdali blízko kostela?“

„Moc, má panenko, moc se ptáš,
však ještě dnes to uhlídáš.
Jen honem pojď — čas utíká,
a dálka ještě veliká.
Co máš, má milá, za pasem?“

„Růženec s sebou vzala jsem.“

„Ho, ten růženec z klokočí
jako had tebe otočí!
Zúží tě, stáhne tobě dech:
zahoď jej pryč — neb máme spěch!“

Růženec popad, zahodil,
a byli skokem dvacet mil.

A byla cesta nížinou,
přes vody, luka, bažinou;
a po bažině, po sluji
modrá světélka laškují:
dvě řady, devět za sebou,
jako když s tělem k hrobu jdou;
a žabí havěť v potoce
pohřební píseň skřehoce. —

A on vždy napřed — skok a skok,
a jí za ním již slábne krok.
Ostřice dívku ubohou
břitvami řeže do nohou;
a to kapradí zelené
je krví její zbarvené.

„Pěkná noc, jasná — v tu dobu
spěchají živí ke hrobu;
a nežli zvíš, jsi hrobu blíž —
má milá, nic se nebojíš?“

„Ach nebojím, vždyť tys se mnou,
a vůle Páně nade mnou!
Jen ustaň málo v pospěchu,
jen popřej málo oddechu.
Duch slábne, nohy klesají,
a k srdci nože bodají!“

„Jen pojď a pospěš, děvče mé,
však brzo již tam budeme.
Hosté čekají, čeká kvas,
a jako střela letí čas. —
Co to máš na té tkaničce
na krku na té tkaničce?“

„To křížek po mé matičce.“

„Hoho, to zlato proklaté
má hrany ostře špičaté!
Bodá tě — a mě nejinak,
zahoď to, budeš jako pták!

Křížek utrh a zahodil,
a byli skokem třicet mil. —

Tu na planině široké
stavení stojí vysoké;
úzká a dlouhá okna jsou,
a věž se zvonkem nad střechou.

„Hoj, má panenko, tu jsme již!
Nic, má panenko, nevidíš?“

„Ach proboha, ten kostel snad?“

„To není kostel, to můj hrad!“

„Ten hřbitov — a těch křížů řad?“

„To nejsou kříže, to můj sad!
Hoj, má panenko, na mě hleď
a skoč vesele přes tu zeď!“

„Ó nech mne již, ó nech mne tak!
Divý a hrozný je tvůj zrak;
tvůj dech otravný jako jed,
a tvoje srdce tvrdý led!“

„Nic se, má milá, nic neboj!
Veselo u mne, všeho hoj:
masa dost — ale bez krve,
dnes bude jinak poprvé! —
Co máš v uzlíku, má milá?"

"Košile, co jsem ušila.“

„Netřeba jich víc nežli dvě:
ta jedna tobě, druhá mně.“
Uzlík jí vzal a s chechtotem
přehodil na hrob za plotem.
„Nic ty se neboj, na mě hleď
a skoč za uzlem přes tu zeď.“

„Však jsi ty vždy byl přede mnou,
a já za tebou cestou zlou;
však jsi byl napřed po ten čas:
skoč a ukaž mi cestu zas!“

Skokem přeskočil ohradu,
nic nepomyslil na zradu;
skočil do výše sáhů pět —
jí však již venku nevidět:
jenom po bílém obleku
zablesklo se jest v útěku,
a schrána její blízko dost —
nenadál se zlý její host!

Stojíť tu, stojí komora:
nizoučké dvéře — závora;
zavrzly dvéře za pannou
a závora jí ochranou.
Stavení skrovné, bez oken,
měsíc lištami šeřil jen;
stavení pevné jako klec,
a v něm na prkně — umrlec.

Hoj, jak se venku vzmáhá hluk,
hrobových oblud mocný pluk;
šumí a kolem klapají
a takto píseň skuhrají:

„Tělu do hrobu přísluší,
běda, kdos nedbal o duši!“
A tu na dvéře: buch, buch, buch!
burácí zvenčí její druh:
„Vstávej, umrlče, nahoru,
odstrč mi tam tu závoru!“

A mrtvý oči otvírá,
a mrtvý oči protírá,
sbírá se, hlavu pozvedá
a půlkolem se ohlédá.

„Bože svatý, rač pomoci,
nedej mne ďáblu do moci! —
Ty mrtvý, lež a nevstávej,
pánbůh ti pokoj věčný dej!“

A mrtvý hlavu položiv,
zamhouřil oči jako dřív. —

A tu poznovu — buch, buch, buch!
silněji tluče její druh:
„Vstávej, umrlče, nahoru,
otevři mi svou komoru!“

A na ten hřmot a na ten hlas
mrtvý se zdvihá z prkna zas
a rámě ztuhlé naměří
tam, kde závora u dveří.

„Spas duši, Kriste Ježíši,
smiluj se v bídě nejvyšší! —
Ty mrtvý, nevstávej a lež;
pánbůh tě potěš — a mne též!“

A mrtvý zas se položiv,
natáhnul údy jako dřív. —

A znova venku: buch, buch, buch!
a panně mizí zrak i sluch!
Vstávej, umrlče, hola hou,
a podej mi sem tu živou!

Ach běda, běda děvčeti!
Umrlý vstává potřetí
a velké, kalné své oči
na poloumrtvou otočí.

„Maria Panno, při mně stůj,
u syna svého oroduj!
Nehodně jsem tě prosila:
ach odpusť, co jsem zhřešila!
Maria, matko milosti,
z té moci zlé mě vyprosti.“

A slyš, tu právě nablízce
kokrhá kohout ve vísce;
a za ním, co ta dědina,
všecka kohoutí družina.

Tu mrtvý, jak se postavil,
pádem se na zem povalil,
a venku ticho — ani ruch:
zmizel dav, i zlý její druh.

Ráno když lidé na mši jdou,
v úžasu státi zůstanou:
hrob jeden dutý nahoře,
panna v umrlčí komoře,
a na každičké mohyle
útržek z nové košile. —

Dobře ses, panno, radila,
na boha že jsi myslila
a druha zlého odbyla!
Bys byla jinak jednala,
zle bysi byla skonala:
tvé tělo bílé, spanilé,
bylo by co ty košile!

Tags: переводы, чешская литература, чешская поэзия
Subscribe

  • Вот чего нашли

    Бородино, 1992 год. И сейчас мы уже знаем продолжение романа, а в некоторых случаях - и окончание... Жизнь все-таки куда круче самых интересных книг.…

  • В Александрии

    Шуршать там, конечно, уже почти что нечем. Но вот. Объясняю последнюю фразу поста - дело в том, что этим летом мы с Гошкой были в Петергофе, как…

  • Картины на городских улицах

    "Горгону! нежно люблю. Молодцы ребята, и город наш стал ярче и интереснее, когда они взялись за дело. Космически-военная тематика - окраина…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments