merelana (merelana) wrote,
merelana
merelana

Итоги года

Это стало уже традицией - 12 месяцев, 12 стихотворений. Год, надо сказать, был не самый благоприятный. А в конце так я вообще замоталась - просто полный пердимонокль, не то, что не до переводов - вообще какой-то кошмар.
Славяне явно преобладают. Но тут ничего не поделаешь, почему-то мне очень не хотелось переводить с испанского - ну как отрезало, поэтому и переводы, кроме Чокано, были не слишком удачными. Сейчас, кажется, мне опять этого хочется. Ну поглядим.юто выйдет.

Январь
Ян ЛЕХОНЬ
ТОСТ
Нет ничего – лишь листья на ветках увяли,
Нет ничего - лишь вихри, что веют тревожно,
Нет. И следы величья заметишь едва ли,
И все уже свершилось, что только возможно.

Но есть луна – спокойно в ночи заблистала,
И серебрится гордо на крепе суровом -
Алмаз на балдахине над смертным альковом,
Где в вечный сон земля погрузилась устало.

Напиток поминальный уже в наших чашах,
Печаль смешна сегодня, а жалобы тщетны,
Погибшие – под флером ночным незаметны,
Могильщика лопата зароет молчащих.

Ах! Сколь ж в этом слове покоя для слуха!
Земля нужна нам – тел она жаждет упорно,
Безумные, взойдем мы, дав мудрости зерна,
Став тем, кто хочет хлеба – ржаною краюхой.



Февраль
Леон ХЕЙКЕ
ДОБРОГОСТ И МИЛОСЛАВА
песнь третья

Песнь третья
Тяготы страны. – Ночное нападение. – Черная вода. – Великая битва. – Ссора.
( Collapse )
27
Солнце светит, припекает – дело движется к полудню,
А в избушке – словно холод пробежал от разговоров.

Начинается застолье. Доброгост – на главном месте,
Справа от него – хозяин, Дагомир достойный – слева.

По куску съедают мяса и копченой рыбы вволю,
Милослава подает им, яства сытные приносит.

Ловислав рассказ свой начал: «Было дело, жил я прежде
У подножья Гор Орлиных, а сейчас вот – в бедной хате.

Все забрал тевтон проклятый, попалил все наши избы,
Но уже готовы бревна, я поветье буду ставить.
28
Так едят они, болтают о делах да о делишках,
Ловислав помедлил малость, а потом сказал гостям он:

«Редко кто ко мне заходит рассказать, что повидал он.
Дагомир бродил по свету, Доброгост бывал в сраженьях.

Каждый бы из вас поведал, что творится в мире ныне,
Мы в Орлиной-то долине видим лишь песок да море.

Доброгост ему ответил: «Да благословит Господь вас,
Что живете тут спокойно и не знаете, что в мире!»

Дагомир ему перечит: «Да, но и на белом свете
Много доброго я видел, там хорошего немало».

Ловислав не отступает: «Ну так расскажи, приятель,
Ну хоть пару слов скажи нам, что-то молчалив ты ныне».

Дагомир подумал малость и рассказ неспешный начал
О своих путях-дорогах, о чужих далеких странах.
«Шли из Хеля до Стекольны, солнце ясное сияло,
А потом шальная буря зашвырнула нас на берег.

Что за чудный край! И люди! В этой северной сторонке
Ночи белые видал я – солнце вовсе не заходит!

А потом другой был берег, край суровый и печальный,
Фьорды в лед тебя вжимают, и кругом грохочут льдины.

Побывал и в землях датских, завела туда дорога,
До чего сей край прекрасен, и порядок их – по нраву.

Там – особенное море, что поднимется два раза
И от берега отхлынет, и вернется, словно буря.

Был я и в славянских землях, что уже почти под немцем,
Был недолго там. Вчера я в дом родимый воротился.

Лучше нет родного края, лучше нет земли родимой,
Кто в свою вернулся гавань – тот счастливей всех на свете!»

«Лучше нет родного края!» - Ловислав согласен с гостем.
Доброгост ответил тоже:«Лучше нет земли родимой!»

Ловислав к другому гостю повернулся и промолвил:
«Что о Святополке слышно? Как вы рану получили?»

Доброгост со Святополком не однажды был в сраженьи,
Рассказал им то, что знает и что сам всех лучше видел.

29
В ночь, в канун Святой Барбары, враг пробрался в Сартавицы,
В башни влез, побил всю стражу, город оставлять не хочет.

Святополк вернулся утром – а ворота на запоре,
Кликнул стражу, да напрасно – крестоносцы лишь хохочут.

Стали город обходить мы, но тевтон засел там крепко.
Огорченный князь сказал нам: «Выкурю я их оттуда!»

Повелел по требушету с каждой стороны поставить,
Самый крупный – на вершине, ветер пусть разносит пламя.

Удирал тевтон аж к Хелмну и на все ключи закрылся,
Но увел с собой добычу – князеву жену и сына.

Святополк теперь над Вислой, войско шлет свое за ними,
К городу уже подходит, а тевтон пусть Бога молит.

Святополк железной дланью крестоносца взял за горло,
И вот-вот его придушит, польские князья – помогут.

Ночью войско подступило и закрыло нам дороги.
Святополков меч взметнулся, разрубил кольцо измены.

А когда мы возвращались, закручинился владыка,
Что в роду славянском нашем нет ни дружбы, ни согласья.

Крестоносцы шли и ляхи, нам на пятки наступали,
А что сталось с краем нашим – вы изведали и сами.

Как уже бывало, войско князь наш в Гданьске собирает,
Хочет он с врагом сразиться, но склоняет Папа к миру.

Князь наш кулаки сжимает, что отмстить сейчас не может,
Но Отцу прилежно внемлет, ибо он – наместник Божий.

Хочет, нет ли – князь тевтона просит возвратить супругу,
Но тевтон ответил гордо: дай заложников за сына.

Святополк им посылает самых лучших и надежных,
Гневомир и верный Вояк ему в деле помогают.

Князю отдали супругу, только сын в плену остался,
Чтоб подольше торговался, чтобы шел он на уступки.

Князь кручинится все больше, и спросил меня: «Как быть нам?
Нас оставили поляки – римский папа нам поможет.

Яцек к нам Святой вернулся, он и дал совет мне добрый –
Войску отдых дать, а в это время укрепить границы.
30
Ловислав перебивает: «Разные ходили слухи,
Неужели это правда – все, что Вы нам рассказали?»

Доброгост продолжил повесть: «Святополк в тоске-печали
От Сартавиц вдоль по Висле через Лес плывет Священный.

Челн подходит к устью Чарны – там водоворот кипящий, -
Кто-то и сказал, мол, надо новый город тут построить.

Сватополк ответил кратко: «Сроду в этой черной жиже
Новый город не поставлю», - и поплыл по Висле дальше.

Как идти от Хелмна в Торунь Пень на правом бреге Вислы,
Сантир Пень его назвали те, кого тевтон боится.

Миновали этот город, вспять челны поплыли наши,
Только ночь уже настала и укрылся месяц в тучах.

Ветер налетел и бросил нас в водоворот несчастья,
Закрутило наши лодки, много и перевернуло.

Святополк свалился в воду, тянут вниз его доспехи,
Крик раздвинул тьму ночную. Что ни миг – а князь все глубже.

Вдруг огонь мелькнул над сушей, ярко реку озаряя.
Я в тот миг еще был в лодке, бился с бешеной стихией.

В свете факела увидел – князь наш борется с волнами,
Подтолкнул я лодку сильно и схватил его за руку.

Вытащить его не мог я – лодка бы перевернулась.
За руку его держал я, челн на берег направляя.

Ты и плыли в смутном свете, вот и к берегу подходим,
Вижу – там пустынник в лодке поспешает нам на помощь.

Был разбойником он знатным, но мотал на ус науку –
Яцека Святого речи. Ремесло свое оставил,

Тут на берегу поставил ветхую себе халупу,
И, людей в беде спасая, соблюдал он епитимью.

Святополк упал на берег, к небу руки воздевая:
«Не хотел тут город ставить – но Господь велел построить».

Тут и тучи расступились, светлый месяц показался,
Серебристый рог над теми, кто из вод бурлящих спасся.

Святополк наш дал обеты: «В этом месте быть костелу,
Рядом город я построю. Называться будет Свеце.
31

Здесь большая башня встанет, а на ней маяк зажжется,
По ночам, во славу Божью, буруны пусть освещает.

Вечный сей огонь на башне наделен чудесной силой:
Подкрадутся крестоносцы – пламя тут же и погаснет».

Как сказал – так все и стало, и напротив Хелмна-града,
Этого гнезда тевтонов, новый город встал на страже.

«Дай вина нам, Милослава!» - дочку Ловислав окликнул, –
«За здоровье Святополка!». Встали, чаши осушили.

Доброгост рассказ продолжил: «Святополк оставил Свице
На коней своих мы сели, чтобы разузнать про Сентир».

Мы уже вблизи от Гнева, вдруг – за нами кто-то скачет,
Подлетает к Святополку и рассказ свой начинает:

«Темен стал маяк на башне – хитрый к ней тевтон крадется,
Войско в лодках, а другое – ожидает в Вышеграде».

Святополк и говорит мне: «Доброгост, в стране тевтоны!
Медлить нам нельзя!» - помчались в Свице мы быстрее ветра.

Полон Лес Святой движения – рыцари уже собрались,
Но, едва завидев князя, смолкли вс, и тишь настала.

Князь наш говорил недолго: «Доброгост, ступай направо,
Я же обойду их слева. С нами Бог, мы одолеем!»

Лес Святой заколыхался, пыль взметнулась над дорогой,
Святополк, как гром небесный, на чужое грянул войско.

Кто же это, словно буря, из лесу рванулся в поле,
Вихрем на врага помчался… Вот такая вышла встреча.

Враг смешался, шаг замедлил, крик и треск слышны повсюду,
Святополк наш – словно пламя, что тела врагов сжигает.

Вот уж солнце опустилось, скрыться за леса готово.
Враг еще сопротивлялся, а потом спустился к Висле.

Чарна глубока, на берег на другой пробраться трудно,
Тех, кто вплавь спастись пытался, стрелы быстро настигали.

Князь ко мне спешил на помощь, бой, что мы вели, был тяжек,
Вязятые в тиски тевтоны полегли на поле битвы.

Тут и мост нам через Чарну те, кто в городе, спустили,
Полетел отряд к воротам, чтобы в замке укрепиться.
32
Храбрый Поппо штурм готовит, рыцарей послал на стены,
Шли они волною черной, что проламывает берег.

Но в последнюю минуту Святополк на стену вышел,
Поппо увидал – и войску дал приказ он к отступленью.

Святополк открыл ворота, гонит крестоносцев к Висле,
Смелость дальше его тянет, и уже среди врагов он.

Сзади рыцарь нападает, голову бы снес он князю,
Но я был уже с ним рядом, отрубил злодею руку.

Но и мне досталось тоже – кто-то глаз один мне выжег,
Я упал. Что было дальше – не могу вам рассказать я»

Вскрикнула тут Милослава, что внимала столь прилежно.
На нее все обернулись, а она вдруг покраснела.

«Ночью в городе очнулся. Святополк сидел у ложа.
Встал я быстро. Вместе с войском в город я вчера вернулся.

Дагомир поднялся с места, попрощался с Ловиславом.
К Доброгосту – не подходит, словно на врага, взирает.

Доброгост и вопрошает: «Или есть такой обычай –
Гости без рукопожаться дом и хату покидают?».

Встретились они глазами – словно два меча сверкнули,
Только лязгнули – упали, чтобы снова замахнуться.

Дагомир губу приподнял и проговорил сквозь зубы;
«Каждому подам я руку, хвастунишке лишь не стану».

Доброгостов глаз сверкает, словно пламенем объятый:
«Не слова нужны, а дело, рыцарь в битве познается!»

Дагомир ответил кротко: «Правда, есть с чего хвалиться,
Подскочил к девице бойко да проехал с ней по Гданьску!»

Доброгост сказал спокойно: «Не нанес я ей урона,
И мила мне Милослава – это добрый меч докажет!»

Ловислав и Богодая пылких хлопцев умоляют,
Чтобы бед не натворили…Дагомир же отвечает:

«Что тут говорить-то в доме. Мы еще на поле брани
Поквитаемся с тобою. До свиданья, милый братец».

«До свидания, приятель», - Доброгост ему ответил.
Дагомир же повернулся, хлопнул дверью – прочь из хаты.

33
«Что такое? В чем здесь дело?» - все удивлены безмерно.
Доброгост взволнован очень. Милослава слово молвит:

«В Гданьск отправилась вчера я воинов встречать и князя.
Белый конь под Святополком – князь на нем вернулся в город

Вижу – рыцарь едет следом, глаз больной его завязан,
Грусть-тоска его терзала, и лицом он был печален.

Мне его так жалко стало! Я цветы несла для князя,
Но ему преподнесла их. Так его и повстречала.

Дагомир был мне приятель, но его я не любила,
Темен взгляд его, и злоба затаилась в черном сердце.

Сохрани же, Доброгост мой, нас от черной злобной мести!
Это ж ястреб, что из тучи рухнет на свою добычу!

В Хеле хорошо все знают – он не ведает пощады,
Взять меня хотел он в жены, ну а я не согласилась».

Говорила Милослава так в волнении великом,
И прижалась к Доброгосту, и в плечо лицом уткнулась.

Рыцарь деву утешает: «Не печалься, Милослава!
Не случится худа, знаю. Ты не плачь, все будет тихо!

Защитит тебя твой воин! Я люблю тебя, как рыцарь,
Не гневится пусть отец твой! Ты теперь – моя невеста!»



Март
Польская песня Первой мировой войны
СЕРЫЙ МУНДИР
Выдали мундир пехотный и винтовку тоже,
Образок ему надену – пусть в бою поможет,
Не держу его, хоть сердце все исходит болью -
Долг зовет его, чтоб вырвал всех нас из неволи.
Без Любви Твоей, Мария, не спасут ни щит, ни латы,
Крепость обратится в камни, и защиты нет солдату.
Пригляди за ним, о Дева, ты с заоблачного трона,
За сыночком, что уходит, что уходит в Легионы
За сыночком, что уходит, что уходит в Легионы

Рукавицы шерстяные я связать успела,
Чтоб холодную винтовку в руки брал он смело.
Табаком кисет наполню, дам ему с собою,
Обо мне, быть может, вспомнит он после отбоя.
Без Любви Твоей, Мария, не спасут ни щит, ни латы,
Крепость обратится в камни, и защиты нет солдату.
Ты плащом прикрой в окопе, заслони, закрой руками -
Ты сыночка, что уходит, что уходит со стрелками
Ты сыночка, что уходит, что уходит со стрелками

Мать одна его вскормила, вырос он здоровым -
Мать другая призывает снять с нее оковы,
Там, где падают снаряды каждое мгновенье,
Сберегут его от лиха два благословенья
Без Любви Твоей, Мария, не спасут ни щит, ни латы,
Крепость обратится в камни, и защиты нет солдату.
Будь же, Дева, милосердна, позаботься ты о сыне,
Сохрани легионера, что идет к Свободе ныне,
Сохрани легионера, что идет к Свободе ныне!


Апрель
Леопольд СТАФ
Сказка о маковом зернышке

Ручищей громадной,
Большей, чем все его тело,
Держал он мир, что был мелок,
Как зернышко мака.
Зернышко.
Грозил той рукою,
Зернышко стиснул,
Прищучил, мучил,
Жал
,
Но вот
Зерну надоело в горсти,
Стало расти,
Сначала как грошик,
Как яблоко после,
Вот с тыквой сравнялось,
В шар земной превратилось.
И больше руки стало тысячекратно.
Рука на том шаре – мельчает, мельчает,
Как лист, как листочек, как губки,
Как пыль,
Что внезапно унес
Ветра порыв,
Когда из уст миллионов
Грянул призыв:
- Мир, Труд, Счастье!

И земля начала вращаться

Май
Первый и, надеюсь, последний перевод с финского
ТАКИМ БЫЛ ВЫБОРГ
Ах, какое было время!
Небосвод сиял над всеми,
Вспомним веселое время не раз.
Ночью спали, как пристало,
Пляскам – вечера хватало,
Вот ведь время было– не то, что сейчас!
Вот как в Выборге все было
В городке карельском милом,
Но вплетается в ту песню новый мотив!

Были танцы и веселье
В будний день и в воскресенье.
Тот, кто трудится на славу,
Отдохнуть имеет право.
Слышишь: «Ой, не надо, ой, ой, ой!»
А в ответ «Пойдем ко мне домой!»
Так бывало в Выборге,
Так бывало в Выборге,
Так в Карелии у нас!

Мы не ведали печали,
Все друг дружку выручали,
Всюду песни, незнакомо горе-беда,
А под башнею, бывало,
Вся округа пировала,
Беззаботное веселье царило всегда..
В Выборге все так, как было
В городке карельском милом,
Но вплетается в ту песню новый мотив!

Были танцы и веселье
В будний день и в воскресенье.
Тот, кто трудится на славу,
Отдохнуть имеет право.
Слышишь: «Ой, не надо, ой, ой, ой!»
А в ответ «Пойдем ко мне домой!»
Так бывало в Выборге,
Так бывало в Выборге,
Так в Карелии у нас!

Как женил наш Нутти внука –
Всяк забыл тоску и скуку,
За любовь все горожане пили до дна,
В парке средь берез мы были,
От души мед-пиво пили,
И досталось каравая всем нам сполна!
Мы в тот вечер не зевали –
Рты исправно открывали,
В Монрепо была на свадьбе с нами луна.

Июнь
Леопольз СТАФФ
ЧЕРНЫЙ ЧАС
Скинув сон, под челом, среди бури угрюмой
Словно лестница в склеп, вниз ведут мои думы.
Было в доме моем много мертвых, я знаю.
Я убрать приказал, тьма их скрыла ночная.

Но пришли поутру – сколько в доме их, бледных,
Каждый плакать велел на могилах несметных,
А когда я рыдал – надо мной плакал кто-то,
Громко хлопнув, в ночи затворились ворота.

Так ступай же, душа, за толпою покорно,
Мелом крест нанесен на двери моей черной.
Посмотри – наверху реет флаг похоронный,
Всполошённые, в высь в страхе взмыли вороны.

Не смотри на окно без надежды, без силы.
Как мечталось нам там! Боже, как это было!
Прочь скорей, чем болтать в доме о мертвечине.
Двое нас, и один пережил себя ныне.


Июль
Хосе САНТОС ЧОКАНО
ПЕСНЯ ДОРОГИ
Черною была дорога.
Ночь среди молний казалась преддверьем ада.
На жеребце горячем
Той ночью ехал я в Андах.
Быстро стучали копыта,
Как челюсти сказочного великана
Дробящие стекла
Озёр, сокрытых от взгляда
И три миллиона мошек
Взбесившись, звенели напевом разлада.

И вдруг где-то там, в отдаленьи,
Меж задумчивой сельвой и мрачной махиной
Замерцали, как рой осиный, огоньков мириады.

Пристанище! С нетерпеньем
Конское тело хлестал я
И конь мой с радостным ржаньем
Летел, все с пути сметая.

И все понимала сельва,
Холодной тишью объята.

Я ехал. Потом услышал
Голос прекрасный рядом -
Женщина пела. Пела. Была эта песня
Протяжной... Очень протяжной. Струился невнятный
Мотив, словно вздох, что все длится и длится,
Тянется в даль без конца и преграды…

В этом глубоком безмолвии ночи,
Средь гор, застывших темной громадой,
Звуки скользили
мелодии тихой, незамысловатой,
словно голос чудесного мира, откуда
не бывает возврата

Конь мой замер. Внимал я
Этим тихим руладам:

- Всем, кто днем или ночью
Поспешает куда-то…

Другой женский голос
С первым в дуэте сплетался,
И звучала их песня
Бесконечной нежностью расцветая.

- В середине пути любовь –
Лишь временный кров и отрада.

И с горечью повторяли
Ритмичный напев многократно:

- Всем, кто днем или ночью
Всё стремится куда-то…

С седла соскочил тогда я,
И прилег на берег рядом
С заводью тихой.

Слившись с песнею, что впитала
Заповедные тайны сельвы,
Смежил веки. Нахлынули разом мечты и усталость.

Я уснул. Но с этого раза,
Неизвестными тропами в сельве плутая,
В постоялых дворах не ищу я ночлега,
И под небом открытым мечты и усталость
Усыпляют. Со мною
Навсегда эта тихая песня простая.

- Всем, кто днем или ночью
Поспешает куда-то…
- - В середине пути любовь –
Лишь временный кров и отрада.


Август
Петр БЕЗРУЧ
СЕМЬ ВОРОНОВ
Не крапива то склонилась над ромашкой,
не над ветреницей нежной ежевика,
и не ива над ягненком загрустила -
Ворониха старая над внуком.
Нос орлиный, рот – что щель, а косы чёрны,
Восемьдесят лет ей.

Из Красулей – всяк в роду их носит чёрны кудри
до могилы, словно дуб до смерти носит листья.
Грусть-тоска лицо ей омрачает,
грусть, что всюду
расплескалась по земле силезской, что почуешь
и в лесах под Грабином, и в поле,
возле Лысой, возле Смрека, над Луциной,
среди верб, что над Моравицей склонились,
тихая печаль земли силезской.

В Дехилове Воронов все знают.
Род недоброй пользуется славой.
В Хучине, и в Пустковце известен, и на Плесне,
всяк живет недолго: загуляет –
и падёт, как тополь, молнией сраженный.
За такого вышла скромная девица.
Город весь дивился. Бабы головой качали.

Нету подкаблучников в семействе –
разве баба Ворону укажет?
Ни один за юбку не держался, но случалось
и подраться из-за девы гордой.
(От такой девицы сын пред Воронихой).
Семь сынов у бойкой бабы было,
но убили мужа (жил для Ворона он долго).
Трое навалились – отступил лишь мертвым.
…Хоронила всех, работала, как лошадь,
обряжала сыновей, рыдала горько
лишь по первым трем сынкам. А после
слезы тонким ручейком текли, сжимались губы,
От руки жандарма первый пал – в харчевне
бил по голове еврея, как у Воронов водилось,
встретят где – так отмутузят, то ль с гордыни,
то ли по велению души,
посчитав, что жид есть враг моравского народа.
В Польшу, мол, урод, проваливай обратно.
А второй, что был, как лиственница, рослым,
в гетмана пальнул, когда служил в солдатах.
Гетман-то ударил первым, только кто же,
Ворона задев, да не получит сдачи? Жил потом недолго –
бунтаря тотчас изрешетили.

Что для Ворона приказы, генералы?
Что цари, князья, графья да короли им?
Что закон, всем нам молчать велевший?
Третий Ворон, что был писаным красавцем,
об заклад побился, что на шпиль костёла влезет.
Небеса не искушай, побойся Бога!
Только что там Ворону костёлы?
Что молитвы, ксендзы да епископ?
Гром небесный? Не боится Ворон.
Влезть-то влез, а вот когда спускался –
оступился, молнией слетел он,
да об землю головой лихою.
А четвертым был надменный Ханис,
знатный был барыга, приносил товар из Прайске.
В Хучине кутил, швырял на стол дукаты,
музыка ему кругом, да девки,
над деньгами все смеялся, брал навар немалый.
Не могли его схватить – ведь деньги-то шальные.
Раз заходят - не сбежишь теперь, сдавайся.
Разве ж Ворон, жив покуда, сдастся?
Двух чеканом уложил, но пристрелили.
Пятый, Павел – звали все его чоглоком,
глаз соколий, дальше всех в округе видел,
в лес господский всё ходил стрелять фазанов.
Что для Ворона с того, что дичь чужая?
Егерь панский выйдет в лес, бывало,
в мох заляжет, но стреляет Ворон первым,
не стреляй же, не стреляй в чужого зверя!
Но однажды свиста панской пули не услышал.
Как-то после дождичков весенних
Опа тихая из русла вышла,
и поток безумный к Одре устремился.
Ворон на спор переплыть решился,
мол, река родная сына не угробит,
грудью мощной раздвигал поток он,
берег рядом, только деревом плывущим -
хрясь по голове. Пошел ко дну упрямец
( вот река твоя - и зыбка, и могила).
Так погиб шестой, а ты, последний,
сын оставшися, ты мать свою не мучай…
Конь твой быстр, тебя с седла ни разу он не скинул,
любит он тебя, его ты тоже.
Поезд обогнать решил, что к Богумину мчится,
конь, мол, лучше всяких паровозов.
Поезд сбил коня - по колее тот мчался,
нет коня – и всаднике нет больше.

Восемь холмиков – а бабка всё живая,
может быть, Бог весть, живет для внука,
вырастет - и надо сохранить бы
пламя жизни Воронов…Но в детском взгляде
осужденье Воронам…

Спать довольно, утки тянутся с Опавы,
Куры спать хотят, рубашку постирать бы…




Сентябрь
Отокар БЖЕЗИНА
ГОДОВЩИНА
По знакомой дороге я шел, и менялась она на глазах.
Предо мною деревья росли из погасшего снега.
Всё не так, как обычно. Зелёным закат догорал,
угасала граница мёртвого дня, грустного необычайно.

Горизонт сужался стальным кольцом. Назревала тьма.
Видел я, как чёрное братство леса преклонило колени,
словно в заупокойной молитве. И над головой
нависал небесный покров заострившемся книзу мраком.

И курилось вдали, опускалось, торжественно, страшно
подавляло шаги. И голос души дрожал шёпотом счёта.
(Что-то сонное было в воздухе, будто свежесть его всосала
раскалённая жизнь горящей громницы) .

Это время в которое я, бывало, с блаженной грустью вдыхал
долго-долго мерцанье огней и красок, и музыку слушал
приближавшейся тени. Со мной говорил тайный смысл
из сжимавшейся ночи, выдох вечных мечтаний.

А сегодня – тоска на моем лице. Прошлые годы
сдвинулись в сердце, и собственный дух стал чужим,
будто кто-то невидимый рядом со мной шагает,
и знакомо сжимая мою дрожащую руку.

Да, Святая! Ныне слава твоя – в бессмертных садах.
Мои мысли поют заупокойную мессу, их взволнованный хор вплывает
в теплые слёзы свечей, где кровь льётся из тишины
вечного света в алтарь твой под чёрным покровом.

Холодный вздох смерти, тронь шторы на окнах моей души.
Молитва одинокого размышленья страдальчески сжала мне руку;
воспоминаний моих сетчатая вуаль черна,
это мягкое ложе, навсегда сохранившее отпечаток
твоего мёртвого тела.

Октябрь
Отокар БЖЕЗИНА
***
Гаснут тысячи звёзд, как расплавленный ладан,
что при резком движеньи кадильница сыплет в пространство,
бесконечности запах взметнув к бледным ангельским ликам,
но в их гимне мне слышится голос тревожный:

От любви к нам дрожат! День грядёт, а мы не готовы!
Безумство на улицах наших! Страшен голос набата,
но не видим пожара! Лишь вещие птицы
кружатся над нами, как траурные созвездья.
Тьмы и тьмы осаждающих город мы видим,
и всё новые толпы идут. Что же плакать? От страха
руки влюбленного
розы роняют? Почему победители нам не братья
и не отцом нашим послана эта победа?

Отчего же из черного камня вулканов под землей возвели мы Геенну,
пусть руинами станет! Города есть нашего краше,
их видали очи пророков. Но от дыма их пожаров грядущих
глаза, распахнувшись в экстазе, плакали кровью.

Для бессчётных могил земля наша глубока,
полёт души не охватит Вселенной, миров в расцвете.
Из белоснежных солнц, как из мрамора, создавать мечты и мгновения счастья
распростершись над нею в вечности, словно небо.

Отворите врата! Пусть девы идут и поют! К самым дальним посланья любви отправляйте, как голубей! На братских сердцах отдохнут
к мистическому дому найдут тропу бесконечности,
где сокрытые письмена их прочитаны будут.

Пусть на улицах светлых пред нами танцует пламень
как пленник в мгновенье триумфа!
Магической цепью скуем
силы зла.
Мы заставим землю цвести, как еще не цвела никогда,
И средь роз пойдём навстречу бессмертью.

Ноябрь
Леопольд СТАФФ
ОСЕННИЙ БУНТ

Где же то, для чего я трудился немало,
Шёл сквозь годы дорогой крутой и разбитой?
Одинок я и ныне, как двор постоялый,
На который напали во мраке бандиты.

Двери выбив и окна враждебной рукою,
Всех гостей моих мирных злодеи прогнали.
Может быть, сложновато сравненье такое,
Но и случай как лёгкий оценишь едва ли.

Осень тучи пригнала, и, душу калеча,
Как соломинку, треплет, мотает по свету.
Выходили, надеясь, всем бурям навстречу,
Ничего мы не знаем - надежно лишь это.

О гармония, тишь, в ней ни дыр, ни изъяна,
Этот плащ, что в морозы давал мне защиту.
Лицевал его дважды, латал его раны,
И на сторону третью не быть перешиту.

Прочь, халтура портняжья! Избавлюсь от рвани,
Прочь, лохмотья! Не нужно одёжки убогой!
Лишь предательства нити живут в этой ткани,
И не выкроить мудрость из скупости строгой

Начинаю с нуля я труды Пенелопы,
Пусть придется разрезать до самой основы,
И, убрав от педали ленивые стопы,
Путь надёжный найти бы – и двинуться снова.

Пробудись же, о сердце, недавнее вспомни,
Вздуйся ветром, как парус, как плод – алым соком,
И вином, что богов лишь достойно, наполни
Мир, и облаком вспенься на небе высоком.

Вновь к вершинам и безднам пути открывая,
Пусть же вера твоя разрушает плотины
От всего - только мысль остается живая,
Столп души, что уже обратилась в руины.



Декабрь
Петр БЕЗРУЧ
ЛИГОТКА КАМЕРАЛЬНА
Петр БЕЗРУЧ
1867-1958
ЛИГОТКА КАМЕРАЛЬНА

Видел ли когда, приятель,
как идет отряд разбитый?
И огни сторожевые,
грустные и неживые,
словно фосфорные руки
в горестной мольбе сомкнулись,
словно искры на болоте,
иль фонарики шахтеров.
Боже! Было-то давненько,
порасти быльем успело:
под Годулой зимней ночью
мёрз я в будке караульной.
Я стоял, на Тешин глядя,
чувствовал – с Бескид как будто
кто-то грозный и коварный
на огни смотрел на наши;
то ль склонятся, то ль погаснут?

Вспомнил я, что у Моравы
светлый есть поток и чёрный,
там, где сходятся два русла,
к югу городок есть тихий.
Издали подам вам руку -
тянется рука навстречу,
так, как водится в Бескидах.
Сколько ни брожу по свету –
ненависть осталась в сердце,
а в душе – сопротивленье:
если ты земляк мне - тоже
всё поймёшь, всю жизнь ты будешь
как и я, их ненавидеть.
Я уехал на чужбину,
прочь от их знамён подался,
как ушли другие прежде.
Песни лихо распеваю,
но печаль сжимает сердце:
убежал я из хоругви?
Годы шли, и я вернулся,
как приходят дезертиры.
Вновь стою перед Годулой.
где ж огни сторожевые?
Оглянулся я на запад -
западнее, в Дебратицах,
все мелькают долгой ночью,
словно искры на болоте,
иль фонарики шахтеров,
словно фосфорные руки
грустные огни несмело.
А живу ли в Добратицах?
Tags: испанская поэзия, литература, переводы, польская поэзия, чешская поэзия
Subscribe

  • В Александрии

    Шуршать там, конечно, уже почти что нечем. Но вот. Объясняю последнюю фразу поста - дело в том, что этим летом мы с Гошкой были в Петергофе, как…

  • Немного петергофских красот

    Побывали тут на днях в Луговом парке в Петергофе. Вообще - мой любимый парк. Да какой у меня нелюбимый, особенно осенью? Короче, парк прекрасен. До…

  • Земля непокоренных

    Моя статейка на дзен Земля непокоренных Я живу там, где был когда-то Ораниенбаумский плацдарм. Мы с этим выросли - и история изучения плацдарма…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments